Книга Кровь Тала, страница 27 – Софья Шиманская

Рух лениво обвил его сознание прохладным кольцом.

Он не знал, что такое честность. Он не понимал слов. Он ничего не просил и ничего не давал – в том числе голос. Луций сам до него дотянулся.

Пятому он был без надобности. Он не умел говорить. А если и умел, то давно забыл об этом. Ни личности, ни сознания, ни морали. Клубок инстинктов, силы и сокрушительной воли, пустивший корни в подготовленную почву. Рух стал его частью, новым органом. Луций смутно ощущал сытое равнодушие, которое изморозью бежало по нервам его собственного тела. Соглашаясь на эту авантюру, он думал, что ему придется делить себя со всеведущей богоподобной сущностью. Но древнейший дух-демиург уютно угнездился на месте изодранной тени Луция, словно змея в разоренной норе.

И спроса с него было не больше, чем со змеи.

А магии больше не было. Порочной, краденой магии, против которой восставала сама природа. Искусства, которое должно быть забыто и проклято. Которое он сам отринул. Он не имел права тосковать о нем.

Он заставил себя повторить это. Повторял так долго, что слова слились в бессвязный поток букв и потеряли смысл. Смысла больше не было. Нужно искать новый, иначе…

Луций заставил себя подняться. На удивление это далось ему легко. Он не чувствовал себя больным – лишь глотку саднило и легкие свистели при каждом вдохе, как пробитый кузнечный мех. Боль сменилась вялостью, а та смешалась с нервным возбуждением. Луций осторожно размялся, медленно возвращая контроль над телом. Ему хотелось двигаться. Рывками, через дрожь, но хоть как-то. Неизвестно, сколько времени он провел без сознания, но Луций чувствовал, что слишком долго. В полукруглой комнате все свидетельствовало о том, что здесь жил больной. Мускусный запах белены и приторная сладость солодки въелись в глиняные стены. На полках полукруглого шкафа лежали стопки прокипяченного льна, а плетеные корзины были набиты нарезанными бинтами. Ковры, свернутые в рулоны, грудой сложили у стены, где они уже успели покрыться пылью. Однако постель Луция и его одежда хрустели чистотой. Ткань тонко пахла уксусом. Зеркала в комнате не оказалось. Луций ощупал свое лицо и оттянул ворот рубахи, чтобы взглянуть на припухший рубец, перечеркнувший его Первое Тавро.

Шрам был ровным. Что творилось под повязкой на шее, Луций знать не хотел. Ткань под пальцами была чуть влажной.

Калека. Плебей и калека.

Ему не хотелось ни на минуту оставаться в этом склепе. Луций залпом проглотил остатки зелья и поковылял к двери.

Ручки не было. Следы на сбитом камне говорили о том, что когда-то здесь стоял засов. А проклятой ручки не было. Конечно, зачем здесь ручка? Стихийным магам она ни к чему. Луций попробовал сдвинуть каменную плиту, но пальцы лишь соскользнули с гладкого камня.

Луций изо всех сил вбил кулак в перегородку и тут же зашипел от боли. Он прижал руку к губам, всасывая выступившую кровь, и бессильно осел на пол. Рот быстро наполнялся солоноватым привкусом позора.

Луций Эдера был одним из лучших магов своего поколения. А теперь его победила дверь.

Раздался стук.

— Сам запер, так какого хера ломишься, – пробормотал Луций и, стерев остатки крови с кулака, отозвался: – Заходи.

— Открой, тут нет рычага снаружи, – послышался из-за двери знакомый голос.

— Талия? – он изумленно уставился на камень, словно мог разглядеть ее сквозь него, и спохватился лишь спустя несколько мгновений.