Книга Осколок рая, страница 49 – Крейг Дэвидсон

— Я не могу. Господи… Я не могу сделать это снова!

Она бросила десятицентовик в коробку, прикрученную к телевизору. Это дало ей пару минут мерцающего черно-белого зрелища. Нужно было отвлечься. Мика и Эбенезер сейчас сидят в баре и ждут, когда она передумает. Ей надо просто переждать. Они наверняка скоро уйдут.

Она включила серию «Уолтонов». Обычно от такого приторного дерьма у нее ныли зубы, но сейчас это было как раз то, что доктор прописал.

— Спокойной ночи, Джон-бой^[2], ублюдок ты мелкий, – пробормотала она.

Началась реклама.

«Так как же Барбаре Иден удается выглядеть такой стройной и подтянутой?» – спросил веселый диктор.

— Кому какое дело, – пробормотала Минерва.

«О, на это есть только один ответ – это колготки с высоким поясом от “Леггс”. Стройнят, подтягивают, но не стягивают. Красота и контроль!»

Оплаченное время закончилось. Экран погас. Минерва поднялась, чтобы бросить еще один десятицентовик, но остановилась – ей показалось, что она видит что-то в дымчатом квадрате мертвого телевизора. Что-то резвящееся и играющее.

Человеческие страхи подчиняются строгой классификации. Минерва обнаружила это еще девочкой. Она никогда не была так напугана, как в тот солнечный день, когда ее брата проглотила змея. Ее страх делился на разные составляющие: беспомощность, тяжелое отвращение, понимание того, что мир может рухнуть в любой момент и забрать с собой самое дорогое. В тот день – в эти несколько минут, наполненные чавканьем змеи, заглатывавшей ее еще дышавшего брата… звуками, так похожими на растягивание тысячи мокрых резинок… Минерва никогда не думала, что встретит ужас, который сможет сравниться с этим.

Ее вера в это держалась до той ночи в Маленьком Раю, когда она обогнула край часовни – и увидела мальчика, который сидел в лунном свете, скрестив ноги. Тьма рвано двигалась вокруг него, следя мириадами незрячих глаз. Мальчик повернулся, зная, что она там, хотя и не мог ее видеть, и улыбнулся – так мило, так невинно – глазами цвета дыма. Он что-то держал в руках. В непроглядной чаще за его спиной пировала тьма. Из-за деревьев доносились звуки, будто что-то пожирало свою добычу… Что-то, что не могло существовать в природе.

Минерва опустилась на кровать. К ней вернулся этот застарелый извивающийся страх, ползущий по ногам, как гангрена. Он проникал внутрь и пожирал тебя изнутри, истощал и уменьшал, пока ты не становился слишком беспомощным, чтобы бороться с ним. Такой страх мог погубить тебя – тебя и тех, кто рядом, потому что этот ужас, поселившийся в твоем сердце, делал тебя бесполезным для кого угодно.

Она сидела несколько минут, размышляя. Неужели она действительно хотела это сделать? Хотела броситься обратно в тот ужас?

Минерва считала себя лишь мешком для хранения скелета и органов. Да и в других она не видела чего-то большего. И Мика был мешком, и уж тем более Эбенезер. Миллиарды мешков сталкивались друг с другом каждый чертов день. Иногда два из них шлепались друг о друга, и из этого выходило что-то хорошее. Иногда сталкивались два или три – или больше, – и происходило что-то ужасное. Но это и есть жизнь: кожаные мешки, слоняющиеся вокруг, натыкающиеся друг на друга… и все такое.

Минерва считала, что Мика Шугру, старый Шуг, был лучшим мешком кожи, с которым она когда-либо сталкивалась. Тем не менее она ничего не была ему должна. Ни ему – ни тем более Англичанину. За свои невыплаченные долги каждый отвечает сам.