Книга Друг отца. Плата за свободу, страница 29 – Катя Кекс

Я продала себя.

Не за деньги. Не за лечение мамы. За иллюзию свободы, которая оказалась клеткой. Красивой. Дорогой. Позолоченной.

Но клеткой.

Слёзы подступают к горлу. Я сглатываю. Не плачу. Не имею права. Я сама сделала этот выбор.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок.

Когда Юрий приходит домой, я притворяюсь спящей. Не хочу говорить. Не хочу смотреть на него. Не хочу чувствовать его руки.

Он садится рядом. Я чувствую тяжесть его тела на краю кровати.

— Ангелина, — тихо зовёт.

Молчу.

— Я знаю, что ты не спишь.

Молчу.

— Что случилось?

Ничего не случилось. Всё случилось полгода назад. Я просто наконец-то это увидела.

— Ангелина.

Он касается моего плеча. Я вздрагиваю. Отодвигаюсь.

Тишина.

— Ты встречалась с подругой, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует.

— Да.

— Что она сказала?

— Правду, — я открываю глаза, смотрю в стену. — Она сказала, что я продалась. Что ты инвестируешь в актив. Что я содержанка с кольцом на пальце.

Юрий молчит. Я чувствую, как он напрягается.

— И ты ей поверила? — голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.

— А ты можешь доказать, что она не права? — я поворачиваюсь. Смотрю на него.

Он сидит на краю кровати. Без пиджака, в расстёгнутой на груди рубашке с закатанными рукавами. Его лицо как маска. Но глаза... в глазах я вижу то, чего раньше не замечала. Боль.

— Ангелина, — он берёт мою руку. — Я не покупал тебя.

— А что ты сделал? — голос срывается. — Ты пришёл к отцу, когда у него ничего не было. Ты сказал, что поможешь. А потом поставил условие. Я или тюрьма. Я или мамина жизнь. Это не покупка?

— Это был выбор, — он сжимает мою руку. — Твой выбор.

— Какой выбор? — я сажусь, смотрю на него. — У меня не было другого выхода!

Я смотрю на неё.

Она сидит на диване в гостиной, поджав ноги, листает книгу. Волосы собраны в небрежный пучок, на ней моя футболка — слишком большая, болтается на плечах. Она не знает, что я наблюдаю. Не знает, что мои глаза не могут оторваться от неё уже полгода.

Я смотрю на её пальцы — тонкие, длинные. На шею — хрупкую, с родинкой за ухом. На губы — она покусывает их, когда задумывается.

Внутри всё замирает.

Каждый раз, когда я вижу её, внутри замирает. С первого дня, когда понял, что она — моя.

Тот день. Её совершеннолетие. Я заехал к её отцу по делу — подписать бумаги, забрать документы. Дверь открыла она.

Я помню её улыбку. Робкую, смущённую. Платье — светлое, лёгкое, выше колена. Волосы распущены. Она смотрела на меня снизу вверх и говорила что-то вежливое: про здоровье, про дела, про погоду.

Я не слышал ни слова.

Я видел только её. И понял: пропал.

Мне тогда было за тридцать. Ей — восемнадцать. Разрыв — пропасть. Я не мог подойти. Не имел права. Ждал. Годами ждал, когда она повзрослеет. Отучится. Начнёт работать. Станет взрослее.

Я следил за ней. Не как маньяк, как человек, который знает, что когда-нибудь эта женщина будет его. Спрашивал у отца про учёбу. Смотрел её фотографии в соцсетях. Знал, какие книги она читает, какую музыку слушает, с кем дружит.

Я знал всё.

И знал, когда жизнь сделала ей плохо.

Долги отца. Болезнь матери. Крах семьи. Я узнал раньше, чем она. Мог помочь сразу. Мог протянуть руку без условий. Но не протянул.

Потому что ждал момента. Удобного момента, когда она придёт сама. Когда выбора у неё не будет.