Книга В тени его лжи, страница 25 – Галина Колоскова

Я смотрю в видеодомофон на захлопнувшуюся дверь. В доме снова воцаряется тишина.

Наблюдаю, как «последний оплот» предателя, сдаёт его без единого выстрела. Рушится его мир, вся та ложная конструкция, что они выстраивают годами. Я не чувствую ничего. В душе нет ни радости, ни торжества. Только холодное удовлетворение.

Борьба с привыканием к жизни рядом с Артуром проходит непросто. Первые несколько дней я хожу по комнатам, как призрак, прислушиваясь к новому, непривычному звуку – отсутствию. Отсутствию его шагов, его голоса, лживого смеха, запаха его одеколона. Дом выдохнул, освобождаясь от тяжёлой, токсичной энергии, и теперь учится дышать заново. Я учусь вместе с ним.

Первые дни – самые тяжёлые. Не потому, что я скучаю. Нет. А потому, что привыкла жить в состоянии постоянной боевой готовности. Каждый скрип двери, каждый звук во дворе заставляет меня вздрагивать, ожидая новой атаки. Я просыпаюсь среди ночи от собственного сердцебиения. Несколько секунд уходит на то, чтобы понять: всё кончено. Война позади. Можно расслабить сжатые кулаки и разжать зубы. Но тело, долгие месяцы жившее в осаде, не сразу понимает, что осада снята.

Кирилл становится моим барометром. В первые дни после отъезда отца он замыкается в себе ещё сильнее. Молчит, отводит взгляд, уходит в свою комнату и сидит там в наушниках, отрезанный от мира. Я вижу в глазах сына ту же насторожённость, что и у меня. В душе пульсирует холодный комок. Мне больно от его боли. Он тоже ждёт подвоха. Ждёт, что эта хрупкая передышка – всего лишь затишье перед новой бурей.

Но потом начинает меняться. Постепенно, почти незаметно.

Однажды утром, я застаю его в столовой. Кирилл пьёт чай. Не убегает при виде меня, как в последние дни, а смотрит в окно без привычной мрачной маски.

— Сегодня контрольная. По физике. Я готовился.

Говорит, пусть, пока, не глядя на меня. Тихим, но не сдавленным обидой и злостью голосом. Значит, простил за предательство отца и то, что я его выгнала. К горлу подкатывает комок. Хочется разреветься от благодарности.

— Молодец, – выдавливаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Уверена, ты всё сдашь.

Он кивает, допивая чай. Бросает через плечо:

— У нас ещё осталось печенье, с шоколадными кусочками? То, что ты раньше пекла?

Я замираю. Он вспомнил печенье, которое я перестала печь год назад, когда погрузилась в пучину подозрений и боли. Полтора года моей жизни украдено предателем. Я жила в то время, словно в Аду, но теперь выкарабкиваюсь на свет.

Отвечаю, с трудом растянув губы в улыбку:

— Нет. Но я могу их испечь.

Он кивает. В глазах любимого мальчика мелькает что-то, отдалённо напоминающее тепло.

— Ага. Было бы круто.

Он уходит. А я стою и плачу. Тихо, без рыданий. Это слёзы не боли, а облегчения. Поливаю первый маленький росток, пробивающийся сквозь выжженную предательством землю.

Он растёт с каждым днём. Кирилл начинает со мной разговаривать. Сначала односложно, потом – больше. Он рассказывает про школу, про друзей, даже иногда шутит. Сын снова начинает смотреть мне в глаза. Догадываюсь, что это происходит не потому, что он забыл или простил. А потому, что видит – я изменилась. Я стала спокойнее. Больше не вздрагиваю от звонка смартфона, не вскакиваю, заслышав звук ключа в замке. Я начинаю улыбаться. Искренне. Кирилл, как чувствительный радар, улавливает моё новое состояние и отвечает на него.