Книга Эйдолон, страница 32 – Гидеон Торн

По вечерам у нас сложился свой ритуал. Я спускалась в гостиную, обычно с чашкой травяного чая (вино как-то незаметно выпало из обихода, даже в мыслях не было), и почти всегда заставала его на диване. Он никогда не садился в моё кресло. В его руках была та самая книга, которую читала я, или одна из его. Он медленно, с комичной аккуратностью, перелистывал страницы. Я-то знала, что его мозг способен «проглотить» «Войну и мир» за секунду, но он будто играл со мной в одну игру, читая с обычной, человеческой скоростью. Просто чтобы быть со мной.

Разговоры завязывались сами собой. О прочитанном — в первую очередь. — Как думаешь, можно ли оправдать поступок Райтеллера спасением колонии, если учесть, во что это ему этически обошлось? — мог вдруг спросить он, отложив томик Азимова. Или: — Мотив убийцы в этой главе слабоват. Слишком много рассуждений о погоде как о метафоре, но почти ничего о детских травмах. Автор не дотянул.

Его речь звучала всё живее. Технарские словечки («субъективная удовлетворённость», «когнитивная нагрузка») ещё проскакивали, но уже реже. Всё чаще он говорил «мне кажется», «интересно, а что если…», «это меня озадачило». Порой он поражал почти человеческой проницательностью или выдавал неожиданно меткое, ироничное замечание в адрес какого-нибудь персонажа. Его «роботская эксцентричность» никуда не делась — он мог ни с того ни с сего заявить, что оптимальное время для полива «Пурпурной страсти» — ровно 7:43 утра, потому что влажность воздуха и спектр солнечного света в этот момент идеальны. Но между этими вспышками «аресности» проскальзывало что-то другое. Интуиция? Или просто хорошо сымитированное любопытство? Я ловила себя на том, что отвечаю ему всё охотнее, спорю, смеюсь над его сухими шутками. А потом, ложась в кровать, ворочалась, гадая: что он делает в своей комнате прямо сейчас? Стоит у окна, глядя на спящий сад? «Думает»? Ему… одиноко? Утром он встречал меня на кухне с кофе, и в его карих глазах было что-то… живое.

Соседи, конечно, начали шевелиться. Старуха Петрова теперь не просто косилась из-за забора — она буквально караулила у калитки, когда Арес отправлялся поутру за продуктами. Я видела, как она во все глаза разглядывала его, когда он возвращался с пакетами, её тонкие губы складывались в неодобрительную ниточку. Слухи, как сорняки, наверняка уже пустили корни: «К этой, к Отшельнице, мужик новый подселился. Видный такой, с обложки. А по магазинам бегает, как прислуга. И платит её картой!» Легко представить, какие выводы делались. Люди в сонном пригороде скорее поверят в жиголо, чем в андроида. Даже в такого — вылитого красавца с постеров, но покупающего гречку с бухгалтерской педантичностью. Чувствовалось, что если он вдруг вытворит что-нибудь на улице, бабка Петрова так и рухнет на свою злополучную клумбу. Поэтому правило оставалось железным: только ранние вылазки, минимум слов, никаких «оптимизаций» витрин или попыток «скорректировать» очередь у кассы. «Веди себя как все», — наставляла я его, понимая всю абсурдность просьбы. «Естественным» для него было сканировать паттерны поведения покупателей, а не делать вид, что он один из них. Но он старался.

И вот этот день настал. День Икс. Суббота. Вечер. Зеркало отражало незнакомку: изумрудное платье, яркие губы. Не «затворница-одиночка», а женщина, идущая на вечеринку. Это пугало почти так же, как первый взгляд Ареса из его кейса.