Книга Жена – калека дракону (не) нужна, страница 222 – Кристина Юраш

Но больше ни разу не прикоснулся ко мне без разрешения.

И не задал ни одного вопроса так, словно ответ уже был ему известен и он просто проверял мою честность.

Через три месяца я поняла, что больше не жду нового обвинения. Что его взгляд больше не ищет подвоха в каждом моём движении.

Только тогда я его простила. Не потому, что он заслужил прощение. А потому, что я устала носить обиду как тяжёлый камень в кармане.

Ещё через месяц он снова сделал мне предложение. Без короля, газет, договора и чувства долга. Только он и я.

Я заставила его повторить дважды. Хотела убедиться, что это не сон.

И согласилась только после того, как он в третий раз спросил, глядя мне прямо в глаза, хочу ли я стать его женой и спорить с ним до конца его дней?

Свадьба получилась небольшой.

На ней присутствовала примерно половина столицы, потому что «небольшая» для герцога Эдельгейма означало отсутствие иностранных послов, но присутствие всей местной аристократии, включая его величество.

Руаль утверждал, что для герцогского дома это почти тайная церемония.

Я как раз собиралась подняться и пройтись до окна, чтобы размять ноги, когда дверь открылась. На пороге появился секретарь. Он держал серебряный поднос с единственным конвертом.

Обычно утреннюю почту передавали управляющему. В гостиную приносили только письма, требующие нашего личного внимания. Те, что пахли бедой или деньгами.

— Что там? — спросил Руаль, не оборачиваясь.

Секретарь посмотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Письмо для её светлости.

Я увидела почерк на конверте.

Слишком крупные буквы. Неровные строки, ползущие вверх, словно автор спешил выплеснуть всё, что накопилось, не заботясь о красоте слога. Мать всегда писала так, словно даже бумага обязана была подчиняться её напору и истерике.

Пальцы крепче сжали рукоять трости. Дерево стало холодным и скользким.

Руаль заметил это движение. Мгновенно.

Он не спросил, хочу ли я открыть письмо. Не приказал секретарю выбросить его, как делал с другими назойливыми посланиями. Просто подошёл ближе и остановился рядом.

Ждал моего решения. Молча. Терпеливо.

— Дайте, — произнесла я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Секретарь положил конверт на стол. Тяжёлый, плотный.

Мелли перестала улыбаться. Увидела печать — простой сургуч, без герба, — побледнела и медленно опустилась в кресло.

— Это от неё? — тихо спросила она.

— Да.

— Не читайте, — попросила Мелли. Её голос дрогнул. — Пожалуйста. У нас сегодня был такой хороший день. Не портите его.

Именно поэтому я должна была прочесть.

Вскрыть конверт самой. Увидеть слова. И решить, имеют ли они ещё власть надо мной. Имеет ли тот человек, который предал, право входить в мой новый мир.

Я подцепила край печати ножом для бумаг. Лезвие легко рассекло сургуч.

«Дорогая Флорис».

Я остановилась на первой строке.

Когда-то мать читала мне письмо Эвелин, начинавшееся словами «Дорогая мамочка». Тогда двух слов хватило, чтобы уничтожить мою последнюю надежду на семейное тепло.

Теперь мать называла дорогой меня.

Только после того, как больше обратиться оказалось не к кому. Когда все мосты были сожжены, а деньги потрачены.

Я продолжила читать.

Мать писала, что три недели назад ночью спускалась по лестнице. Прислуги в доме почти не осталось. Кухарка ушла из-за невыплаченного жалованья, новая горничная потребовала расчёт, а нанимать новых людей оказалось не на что. Дом пустел, обрастая паутиной и долгами.