Книга Последняя надежда Этэры, страница 138 – Алекс К. Уиллис

Первым нарушил молчание Марк. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, его лицо под искусственным светом лампы казалось восковым, почти прозрачным. Темные круги под глазами и плотно сжатые губы выдавали боль и истощение. Но когда он заговорил, его голос был низким, ровным и невероятно твердым, как гранит.

— Я солдат, – начал он, глядя куда-то в пространство перед собой, словно видя там не стену, а череду своих выборов. – Всю свою сознательную жизнь. Сначала меня учили защищать страну. Потом – людей. Это не высокие слова. Это – функция. Принцип. Как закон тяготения.

Он перевел тяжелый взгляд на Романа и Алису.

— Сначала моей задачей была защита вас, землян, попавших в беду. Потом… потом это распространилось на них. На Рею, на ее бойцов, на Адэль. Они встали в строй. Стали… моими.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, превозмогая слабость.

— И сейчас стоит задача. Защитить Этеру от полного, тотального уничтожения. От стирания с лица вселенной. – Его челюсть напряглась. – Значит, так тому и быть. Это мой долг. Я не могу отступить. Не потому, что я герой. А потому, что я иначе не могу. Если я отступлю сейчас, от меня ничего не останется. Только пустота. Долг – это не цепь. Это… стержень. И я не могу позволить ему сломаться.

Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него ушла последняя сила. Его выбор был лишен пафоса. Это была простая, страшная в своей неизбежности арифметика солдата: есть угроза, есть те, кого нужно защитить. Все остальное – неважно.

Взгляд Алисы, до этого блуждавший по узору на ковре, медленно поднялся и встретился с взглядом Романа. В ее глазах не было былой стальной уверенности. Была уязвимость. Та самая, которую она тщательно скрывала за маской прагматизма и отстраненности.

— Я… всегда была одна, – начала она тихо, и ее голос звучал непривычно хрупко. – Бегала. От проблем, от обязательств, от близости. Легче ничего не иметь, чтобы не было больно терять. Так было безопаснее.

Она обвела взглядом комнату, эту старую, потертую квартиру, которая была символом целого мира, от которого она отреклась.

— А здесь, в этом аду… – ее губы тронула странная, печальная улыбка, – …я обрела то, чего у меня никогда не было. Не просто товарищей по оружию. Команду. Семью.

Она посмотрела на Марка, этого сурового, раненого солдата, ставшего ей опорой. Потом – на Романа, этого испуганного юношу, нашедшего в себе силы понять самых страшных врагов.

— И если эта семья… – ее голос дрогнул, но она продолжила, – …если эта семья решила идти до конца, смотреть в лицо этой… этой невыносимой правде, то я с вами.

Она выпрямилась, и в ее глазах снова вспыхнул огонь, но на этот раз это был не огонь битвы, а огонь преданности.

— Не из долга. Не потому, что это правильно. А потому что вы… вы – мой дом. И дом не бросают. Не когда ему действительно плохо.

Роман сидел, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать в ней весь тот хаос, что обрушился на него. Он поднял лицо, и на нем читалась усталость всех времен и народов.

— Я не солдат, – сказал он просто. – Я был фотографом. Я искал красоту. В улыбках, в закатах, в старых дворах. Я думал, что красота – это что-то мирное, тихое.

Он горько усмехнулся.

— А сейчас… сейчас я вижу ее там, в самой гуще этого кошмара. В их отчаянной, яростной воле к жизни. В готовности Арбитра нести на себе тяжесть выбора, от которого содрогнулся бы любой. Это уродливо, это страшно… но в этом есть свое, чудовищное, величие.