Книга Последняя спичка, страница 37 – Мари Варей

Мама крепко-крепко меня обняла. У нее был такой вид, будто ей надо что-нибудь постирать, но в машине нет такой возможности. Я уткнулась носом в ее шарфик. Голубой с маргаритками. От него пахло ее духами: солнцем и спокойствием. От него пахло счастьем и немного лавандовым стиральным порошком.

Она сказала мне:

— Аби, ты у меня такая замечательная дочка, ты это знаешь, дорогая? Ты мое солнышко, я очень сильно тебя люблю, очень-очень сильно, даже не знаю, как бы я справлялась без тебя и твоего брата.

Мама так вкусно пахнет, и в ее объятиях так хорошо! Я тоже ее очень сильно люблю.

В такие моменты жизнь прекрасна, я бы даже сказала, что это самые прекрасные моменты на свете.

Пятница, 17 часов

— Как ваши дела, мадам Буажоли?

— Нормально.

Я чувствую, что она напряжена сильнее обычного. Мое внимание привлекает мимолетное движение: она поднимает руку к лицу, словно хочет заправить прядь волос за ухо, — этот ее жест я уже видел не единожды. Но на этот раз ее пальцы, будто осознав свою ошибку, сначала возвращаются на колено, а потом поправляют непослушные волосы, прикрывающие лоб. Однако я все же замечаю под ними шишку, замазанную тональным кремом. Не будь я в курсе ситуации своей пациентки, я, возможно, не придал бы значения этому жесту.

— У вас на лбу синяк?

В ответ она бормочет что-то невнятное.

— Как это случилось?

Взгляд ее забегал — она не любит лгать. Должно быть, трудно постоянно придумывать отговорки, скрывать синяки, делать вид, что все хорошо. Сюда она приходит не за помощью, она вовсе не думает, что я могу что-либо сделать для нее. Просто здесь единственное место, где ей не надо притворяться счастливой.

— Ударилась о дверцу шкафа, — шепчет она.

Несколько секунд я держу паузу, а потом спрашиваю:

— Как он это сделал с вами?

Ей трудно решиться рассказать. Что-то внутри нее еще отказывается принять реальность, но тут ее плечи поникают.

— Д-думаю, он… взял меня за шею и… ударил лицом о кухонный шкафчик. Я… я точно не помню.

— Что послужило причиной его поступка?

— Это я… Это я виновата в нашей ссоре… Он сейчас много работает, а я попросила его изменить свои планы на день, потому что напутала со временем и не могла принять сантехника, как планировалось.

— Но ошибиться может каждый, разве не так?

Закусив губу, она крутит и крутит кольцо на безымянном пальце.

— Он говорит, что не обязан страдать из-за моей тупости, и я это понимаю. Мне следует быть более собранной.

Она злится, но явно не на него. В ее голосе слышится недовольство самой собой.

— Не перебор ли считать себя тупицей из-за одной-единственной оплошности?

— Оплошности я допускаю часто. Не умею толком концентрироваться, вот он и бесится, что вполне нормально. Не специально, но я довожу его, хотя знаю, он вспыльчивый и может выйти из себя… Полагаю, для вас этого достаточно, чтобы счесть меня женщиной, которую бьют дома, но все не так просто. У меня тоже есть недостатки.

— Всегда все непросто, как вы говорите. И я предпочитаю термин «жертва домашнего насилия».

— Это то же самое.

— А что конкретно вы понимаете под определением «женщина, которую бьют дома»?

Пациентка пожимает плечами, глядя в никуда. Она напряжена, все еще обороняется, готова сорваться и убежать. Видно, что ее разум по-прежнему отрицает опасность, наличие врага в ее собственном доме.