Книга Последняя спичка, страница 44 – Мари Варей

В свое время она решила фокусироваться на этих знаках внимания и не замечать остального: внезапно обрываемых им переписок, долгих периодов молчания без объяснения причин, отказа принять ключи от ее квартиры, когда она преподнесла их ему в День святого Валентина, транквилизаторы в выдвижном ящичке в ванной, дистанцию, которую он выдерживал, если она пыталась сильнее сблизиться с ним.

Когда на первом приеме врач, благодушно улыбаясь, спросил Зоэ: «А папу ждать не будем?», она расплакалась. Обещания ее воодушевленных радостной новостью родителей максимально ей помогать, ежедневные звонки ее друга Софьяна, который вызвался стать крестным малыша, не заполняли пустоту, образовавшуюся в ее сердце из-за ухода Габриэля. Зоэ не с кем было разделить счастливые моменты беременности — не о том она мечтала. Она чувствовала свою вину из-за переполнявшего ее огромного горя, которое, как она считала, сочилось из каждой клеточки ее тела и прямиком попадало в околоплодные воды. Однако ребенок был абсолютно здоров, живот Зоэ продолжал округляться, и это служило доказательством, что разбитое сердце не мешает естественному течению жизни.

Через две недели, тяжело переживая разрыв с моим братом, Зоэ отправила ему эсэмэску, поинтересовавшись, как у него дела. Они обменялись несколькими сообщениями, а когда она написала, что не может его забыть, Габриэль перестал отвечать. Зоэ проплакала всю ночь. Два месяца она не предпринимала попыток снова связаться с ним и сделала это, только когда узнала пол ребенка. «Возможно, тебе плевать, но это девочка», — написала она. Ответа Зоэ не ждала. Она лишь хотела, чтобы он знал: где-то в этом мире скоро появится на свет маленькая девочка, чьим отцом будет он.

В тот же вечер Габриэль позвонил в дверь Зоэ. На улице дождь лил как из ведра, а он был без пальто. С его темных растрепанных волос стекала вода. Он похудел, выглядел несчастным. Зоэ появилась на пороге с грязной головой и в огромной, размера XXL, толстовке с логотипом нью-йоркского марафона, на котором шпиль Эмпайр-стейт-билдинга венчало пятно от кетчупа. Она бы скорее умерла, чем побежала марафон, но из этой кофты, забытой у нее дома Габриэлем, она не вылезала и не стирала ее. Он тут же взял ее лицо в ладони и поцеловал так, будто дверь ему отворила Шэрон Стоун, будто этот поцелуй был последним перед надвигающимся концом света. Зоэ чувствовала, как ее толстовка намокает от его одежды, чувствовала руки Габриэля в своих волосах, его горячие губы на своих губах, щеках, на лбу. Взорвись в тот момент дом напротив, ни он, ни она этого бы не заметили.

Несколько минут спустя Зоэ каким-то удивительным образом нашла в себе силы отстраниться и с твердостью, какую ей придавало грядущее материнство, заявила Габриэлю:

— Если вернешься, то это будет навсегда.

С округлившимся животиком она показалась ему безумно красивой, и он готов был пообещать ей почти все, что угодно. Назавтра Габриэль, зарекавшийся никогда не создавать семью, переехал к Зоэ.

Следующие несколько недель превратились в их медовый месяц. Остальной мир перестал для них существовать. Габриэль клал руку на живот своей любимой, чтобы не пропустить ни малейшего шевеления ребенка, и они часы напролет проводили вместе под мансардной крышей квартирки Зоэ, обсуждая имена, методы воспитания и марки бутылочек для молочных смесей. Софьян, узнав о чудесном возвращении моего брата, посоветовал Зоэ не обольщаться. Габриэль как-никак уже бросал ее, беременную, больше чем на два месяца. Родители Зоэ, которые не были знакомы с Габриэлем, тоже беспокоились. Советы и предостережения близких влетали в одно ухо Зоэ и тут же вылетали из другого. Она даже стала реже общаться с родными и друзьями — не хотела, чтобы их негатив омрачал ее невероятное счастье быть теперь частью маленькой семьи из двух с половиной человек.