Книга Последняя спичка, страница 52 – Мари Варей

Потом я залезла на велосипед и вместо школы поехала в сквер. Мой брат сидел у подножья детской горки, привалившись спиной к раскаленному на солнце металлу. Рюкзак Габриэля стоял на земле открытым, а сам он что-то рисовал в рабочей тетради по математике поверх уравнений второй степени.

— Привет, — сказала я, бросая велосипед на песок.

Он не ответил.

— Не хочешь нарисовать мой портрет?

Брат вскинул брови.

— Зачем?

— Хочу портрет, на котором я была бы красивее, чем на самом деле.

На это он промолчал, но открыл блокнот и начал рисовать. Поскольку заняться мне было пока нечем, я решала уравнения в тетради брата, которая упала на землю. То и дело он поднимал голову, сверяясь с оригиналом, и снова возвращался к листку. У Габриэля был тот самый взгляд, какой появляется всякий раз, когда он рисует: складывается ощущение, будто он видит людей и предметы насквозь. Особенность Габриэля как художника — умение рисовать незримое. Он этого не осознает, но его руки знают то, что неведомо мозгу.

Закончив, Габриэль протянул мне рисунок. На нем он изобразил меня сказочной королевой, наполовину девочкой, наполовину птицей. Крылья укрывали мне плечи наподобие плаща. Даже простым карандашом на бумаге брату удалось передать, что глаза у меня разного цвета. Я попросила его сделать мой портрет, потому что знаю: только за рисованием он способен успокоиться. Но такого результата я не ожидала. Этот набросок был великолепен, пусть я и выглядела на нем грустной. А еще у меня на плече сидела маленькая птичка — колибри с длинным клювом. Я склоняла к ней голову, будто в этот момент она доверяла мне какую-то тайну. Как бы мне хотелось, чтобы у меня на плече всегда сидела подружка-птичка. Я с легкостью за двадцать минут делаю все домашние задания из учебной программы старшеклассников, но никогда не смогла бы передать рисунками то, что удается выразить Габриэлю.

— Ты мог бы стать художником.

Он рассмеялся, будто я пошутила, и закурил сигарету. Потом он выпустил изо рта дым и сказал:

— Знаешь, а ведь мы на самом деле могли бы туда поехать.

— Куда?

— В Канаду. Через год мне будет шестнадцать, я смогу там работать официантом в ресторанах. А ты будешь ходить в школу. С твоим умом тебе впору рассчитывать на стипендию, подыщем специализированную школу для таких гениев, как ты, и ты получишь отличное образование…

— У нас нет денег.

— Мадам Мишле постоянно рассказывает о десяти тысячах франков наличными, которые прячет у себя дома под матрасом в гостевой комнате.

Я расхохоталась.

— Не можем же мы обворовать бедняжку мадам Мишле!

Он встал, глаза его блестели. И тогда я поняла, что он не шутит, а еще что он действительно больше не может жить с нашими родителями.

— Мы оставим ей записку, в которой пообещаем все вернуть позже, когда ты устроишься на работу в NASA. Она тебя обожает, она поймет.

Теперь, выписывая ногой круги на песке, я принялась думать о Канаде, о северном сиянии, о кленовом сиропе, о медведях и северных оленях в лесах, где растут деревья с красными листьями, которые особенно красивы осенью. О глубоком белом-белом снеге, укрывающем зимой абсолютно все. Больше не нужно будет прятаться в бойлерной, не нужно будет лгать. Я подумала о том, сколько нового я смогу для себя открыть, сколько книг прочесть, о скольких странах узнать, со сколькими людьми познакомиться в школе, где все такие, как я, и где я не буду слыть чудачкой. Я подумала о NASA, может, я и впрямь стану первой женщиной, побывавшей на Луне, или изобретателем, ученым, или даже президентом… Тут я вспомнила о прическе, которую сделала мне мама, провела рукой по голове — по косичкам, по пробору между ними — и сказала в ответ брату: