Книга Последняя спичка, страница 53 – Мари Варей

— Мы не можем бросить здесь маму.

Я подумала, что папу бросать нам тоже нельзя. Но в этом Габриэлю я признаться не могла. Ведь из-за нашего побега папа будет сильно горевать, к тому же, как знать, а вдруг он когда-нибудь изменится. И если он изменится, мы станем нормальной или даже идеальной семьей, как семейка Жизнелюбских, словом, такой, где не чувствуешь себя так, будто вечно идешь по натянутому канату и не знаешь, когда упадешь, где вместе наслаждаются каникулами, барбекю или фильмами по телевизору, не испытывая постоянного страха перед тем, что может произойти дальше.

Габриэль вздохнул, закинул руки за голову и улегся на горку. Он размышлял о том эпизоде с кофтой и синяком на своей руке и, взглянув на небо, тихо-тихо, будто самому себе, сказал:

— Это она бросает нас здесь.

Я не очень сообразила, как можно бросить того, с кем остаешься. Ладно, как говорит доктор Ассан, людей сложнее понять, чем математику, даже мне. И тогда я легонько пихнула Габриэля, чтобы он пододвинулся и дал мне лечь рядом с ним на горку под жарким солнцем. Я положила голову ему на плечо — так мы и лежали, ничего не делая, спокойные, и нам было хорошо. Только мой старший брат и я под солнцем. Даже в паршивом дне всегда есть немного счастья. Из сегодняшних событий я хочу запомнить только это, мамины поцелуи и мой великолепный портрет с колибри на плече, который я засунула между страниц, чтобы не потерять и никогда не забывать.

Пятница, 17 часов

— Мадам Буажоли, проходите.

Дело продвигается, но недостаточно быстро. У нее нет возможности приходить дважды в неделю. Ее партнер по-прежнему не знает о наших встречах, и это к лучшему. Однако за неделю, что проходит от одной нашей беседы до другой, она успевает вернуться к своим иллюзиям. Стоит ему пять минут побыть милым, сводить ее в ресторан или оставить записку с извинениями на подушке — и вот она снова уверена, что в их случае все это не насилие, а сущий пустяк.

Я перерыл интернет, книги, которые советовала мне Дебора, статистические данные, газеты в библиотеке и не нашел ни единого свидетельства, ни единого случая, когда бы муж-агрессор вдруг перестал бить жену. Согласно статистике, такого, похоже, не бывает. У домашнего насилия дорога одна — к самому худшему. Однажды ступив на этот скользкий путь, скатиться по нему вниз легко, но практически невозможно подняться обратно. Пока мне не удалось убедить ее принять эту реальность.

В своем блокноте я записываю даты физического или психологического насилия над ней, каждую их деталь и полученные травмы. Возможно, однажды это ей пригодится. Когда я давлю на нее, говорю, что надо подать заявление в полицию или сфотографировать синяки, она пропускает сеанс, а порой и два. В такие недели я лихорадочно просматриваю газеты. Если убивают какую-то женщину, а во Франции это происходит каждые два-три дня, я читаю все новости на эту тему, боясь увидеть ее имя или какой бы то ни было намек на то, что жертвой стала она.

Я улыбаюсь ей. Она всегда садится в одно и то же кресло — у окна.

— Мадам Буажоли, вы помните тот раз, когда ваш партнер впервые проявил агрессию по отношению вам?

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы начать отвечать:

— Первый раз помню, да… А вот последующие не особо. Странно. Иногда мне кажется, что мой мозг стирает случившееся. Не знаю, то ли я придумываю какие-то события, то ли они действительно происходили, а если происходили, то не соображу, в каком порядке…