Книга Последняя спичка, страница 82 – Мари Варей

А мы, Габриэль и Абигаэль, прямо как Николя и Пемпренель^[13], к семи вечера были уже чистенькие, в пижамах, и благоразумно держались тише фарфоровых безделушек на комоде, чтобы маме однажды не разлететься, как этим самым безделушкам, на тысячу осколков от удара о стену. Детство на грани выживания. Детство, сводящее с ума, из которого никто, кроме разве что нашей тети Полины, даже не задумался нас вытащить. Мы были детьми-канатоходцами. Постоянно оставались в напряжении, удерживая равновесие и боясь упасть. Труднее всего давалось ожидание, поскольку в глубине души мы знали, что спокойствие в доме не продлится долго. Несколько дней, ну может, несколько недель. Дольше не случалось никогда. Оно нарушалось, стоило одной-единственной пылинке попасть в тщательно смазанный механизм нашего быта. Для этого достаточно было проигрыша французской футбольной команды, бурного совещания на работе, ливня, выбившейся из маминой прически пряди, лая соседской собаки, не понравившейся ему телеведущей… И тут ярость, сидящая, как терпеливый охотник, где-то в засаде, вырывалась наружу. Мы жили бок о бок с ней, будто с какой-нибудь зловредной сводной сестрой, обычно держащейся в тени и появляющейся всегда в самый непредсказуемый момент. Напряжение из-за этой ярости витало в воздухе даже в периоды затишья, отравляя каждое мгновение. Габриэль так долго жил с этим всепроникающим страхом, что тут же узнал его в детях Паскье, слишком послушных, всегда стремящихся угодить отцу, слишком спокойных, внимательно приглядывающихся к каждой мелочи. Он узнал этот взгляд: они всегда начеку, как были начеку мы. Движения у них такие же размеренные и осторожные. В тот день, когда Зоэ сказала ему, что ее сестра сломала ребро, упав с лестницы, у него отпали всякие сомнения. И он твердо решил поговорить с Алиной, помочь ей.

Однако Зоэ ничего подобного переживать не доводилось. Она начинает о чем-то догадываться, но еще сомневается. Слишком уж много она читала Золя. В ее представлении мужчины, которые жестоко обращаются со своими женами, поднимают на них руку, — это алкоголики лет пятидесяти в трениках, тунеядцы или чернорабочие, живущие в социальных квартирах, способные выйти из себя прилюдно и избить беззащитных людей на улице. Но уж точно не руководители высшего звена, не полицейские и не обаятельные педиатры в очках с хорошим чувством юмора, отцы семейства, которые принимают участие в работе школьного родительского комитета, готовят маринады для барбекю, щедро раздают советы беременным свояченицам, даря им колыбельки и автолюльки.

Зоэ все еще сомневается. Возвращается мыслями к моим тетрадкам. Вспоминает слова сестры Мари-Клотильды. Правда ее пугает, как и меня. Ее мозг ставит защитные блоки. Она размышляет: есть только одно, о чем Габриэль ей всегда лгал. Одно-единственное, о чем никогда не мог или не хотел рассказывать, — о своем жестоком детстве. Может быть, именно по этой причине он и скрывал встречи с Алиной? Ей вспоминается взгляд Габриэля в день того барбекю. Вспоминается, как пристально он разглядывал Алину. Распознал ли Габриэль в ней то, что Зоэ никогда не хотела замечать?

Вот уже несколько недель я отслеживаю ее телефон…

Зоэ все еще сомневается, но при мысли об этой фразе, о тоне, каким Жан-Батист это произнес, ей становится дурно. А вдруг он прочел в телефоне Алины и ее сообщения? Те, в которых она жаловалась на послеродовые боли в интимной части тела или на то, что после рождения Летиции они с Габриэлем еще не занимались любовью.