Книга Последняя спичка, страница 81 – Мари Варей

— Не беспокойтесь, это же мой муж, я его знаю. По-настоящему взбеситься он может только в одном случае, но такой случай не предвидится.

— В каком случае?

— Если бы я ему изменила. Вот об этом он мне, кстати, несколько раз говорил.

— Что именно он вам говорил?

— Что любит меня очень-очень сильно, и, если я ему когда-нибудь изменю, он меня убьет.

21 час 23 минуты

Зоэ подъехала к своему дому, но продолжает сидеть в машине. Потоки воды стекают по лобовому стеклу, дворники начинают мельтешить со всей силы, будто паникуя. Дождь барабанит по машине так, что, находясь внутри, не слышишь никаких других звуков. В затуманенном сознании Зоэ этот знакомый шум вызывает картинку из прошлого. Она вспоминает себя с Алиной на заднем сиденье их семейного «Пежо». Когда на заправочной станции машину загнали в автоматическую мойку, они вдвоем остались внутри. Огромные красно-желтые щетки, вращаясь, трут кузов, белая пена стекает по окнам, сестры наслаждаются грохотом, отгородившим их на несколько минут от всего мира. Зоэ так и видит, как ее худенькая старшая сестра в майке на тонких бретельках запрокидывает голову, смеется, широко раскрыв рот и сверкая белоснежными зубами.

Раньше Алина хохотала во все горло. Она всех крепко обнимала. Раньше ей никогда не было холодно. Она не отталкивала младшую сестру с ее нежностями, не носила шарфиков из дикого шелка, которые и потрогать нельзя. Алина ненавидела свитеры — высокие воротники кололи ей шею. Почему Зоэ думает об этом сейчас? Что случилось с Алиной?

Прежде Зоэ таким вопросом не задавалась, но вдруг ответ ей показался очевидным. С Алиной что-то произошло. Наверняка. Люди, у которых все хорошо, не залегают на дно в один прекрасный день. Люди, у которых все хорошо, не прекращают звонить вам, видеться с вами, любить вас. Алина несколько лет назад воздвигла стену. Она перестала ездить в Лион. Почему? У нее теперь ни на что нет времени. Она больше не приглашает Зоэ к себе в гости. Звонит ей все реже. Почему? Даже идея с этим домом, перспектива жить рядом со своей младшей сестрой, не воодушевила ее. Почему? Разве в детстве они не мечтали жить по соседству и вместе растить своих детей? Зоэ набирает номер Жан-Батиста. Надо сказать ему, что она ошиблась, что Алине плохо, возможно, у нее эмоциональное выгорание, депрессия, отвращение к чему-то. Но в любом случае совершенно точно одно: Алина никогда бы не предала Зоэ.

Жан-Батист не берет трубку.

Тут что-то не так. Мозаика у Зоэ никак не складывается, хотя все ее части под рукой.

А мне, разумеется, известно уже все. Я знаю о нескончаемом аде Алины и о ее визитах к доктору Гарнье по пятницам в пять часов вечера. Когда все свое детство ты балансировала, словно канатоходец, на тонкой грани между нормальным существованием и вспышками агрессии отца, во время которых твоя жизнь могла в любой момент рухнуть, у тебя вырабатывается некое шестое чувство. Я помню свое состояние — все время начеку. Постоянно включенный режим выживания, внедренный в мою плоть, в мои жилы, записанный в мою ДНК. Стоило хлопнуть дверце папиного «Ауди» цвета «серый металлик», начать поворачиваться в замочной скважине ключу — и мы все обращались в слух, пытаясь уловить в этих звуках малейшую подсказку. Хороший или плохой нынче день? День криков? День пощечин? День битья посуды? Надолго расслабляться было нельзя. Я помню, как моя мать всегда пыталась отсрочить неизбежное. Помню, как страх сочился из каждой ее по́ры, пожирал ее душу, делал впалыми глаза, щеки, день за днем все больше подрывал ее уверенность в себе, — так безобидная на первый взгляд река точит самые твердые камни. Уборка у мамы всегда была проведена безукоризненно, ужин или кофе всегда ждали отца на столе и обязательно горячие, газета и пульт от телевизора лежали на своих местах — не дай бог ему пять секунд поискать их, когда он не в настроении. Его одежда выстирана, выглажена, сложена, в доме порядок.