Книга Вернуть жену любой ценой, страница 89 – Яна Мосар, Анна Гранина

Кладу ее на пеленальный столик и проверяю памперс. Там все в порядке. Но назад не кутаю.

Беру ее в легком трикотажном боди и прижимаю к груди, начинаю тихонько, инстинктивно покачивать.

Смотрю на нее. На это крохотное личико, которое я видела сегодня днем, но теперь оно раскраснелось от крика, ротик беззвучно открывается, требуя. И вдруг, сквозь пелену моей боли, вины и отчуждения, меня пронзает волна... чего-то абсолютно нового и древнего.

Наклоняюсь к ней и касаюсь губами между бровками.

Ее плач превращаясь в сиплое хныканье, потом в тихое сопение. Она чувствует меня. Чувствует тепло, тихий ритм сердца, который не бьется в панике.

Я смотрю на ее личико: крохотный, сморщенный носик, длинные, реснички. Пухлые губки.

И в этот момент вся моя ледяная стена дает трещину.

По телу проносится волна дрожи и мурашек. А грудь непривычно покалывает.

Это как прилив, который невозможно остановить. Инстинкт. Безусловное, необъяснимое, обжигающее чувство материнства. Это та самая, невозможная мечта, о которой я уже боялась думать. Ребенок, которого я не выносила, но который нежностью и родством бьет меня прямо в солнечное сплетение.

Сердце, которое до этого было камнем, оттаивает. Оно начинает трепетать не от боли, а от нежности. Я глажу ее по щечке, и она чмокает губами. Она не знает о суррогатных матерях, о прошлом, о моих страхах. Она просто нуждается в маме. Кто возьмет на ручки и покачает.

Я прижимаю ее к себе крепче, вдыхаю этот сладкий, молочный, родной запах. Счастье? Нет, еще не счастье. Но это зарождение. Зарождение Веры в моем сердце.

— Я сделал, – Мирон заходит в комнату и трясет бутылочкой. – Покормить?

— Я сама, – забираю у него и сажусь в кресло.

Подношу к ее губкам крохотную соску, Вера инстинктивно приоткрывает губки и обхватывает. Начинает делает маленькие, но жадные глотки.

Представляю, как она пила бы мое молоко, как я кормила бы ее грудью и опять это покалывание. Как напоминание о несбывшейся мечте.

Я поднимаю глаза на Мирона. Он сидит на полу напротив, прислонившись к стене, и смотрит на нас. В его глазах – уже нет паники. Только безмерная, тихая благодарность.

— Ты ее успокоила.

— Ей было просто жарко.

— Нет… ей не хватало мамы.

Ада

Разогреваю Пашке на завтрак молоко и пеку блины. На столе недопитый вчера Мироном кофе.

Вера сопит у меня на плече, тяжелая от сытости, а в груди все еще отзывается то странное покалывание – не боль, а как будто кто-то изнутри щелкает выключателями, включая уголки, куда я боюсь заглянуть.

Пашка выскакивает на цыпочках, но все равно грохочет, как трактор.

— Она уже проснулась? – шепотом, который совсем не шепот.

— Поела и снова спит, – отвечаю также "тихо".

— Можно я ее понюхаю? – серьезно. – У младенцев запах как у блинчиков.

Я улыбаюсь краешком губ.

— Только аккуратно.

Наклоняюсь, он вдыхает носом.

— Точно блинчики.

Мирон появляется в дверях с пустой бутылочкой, которую забрал откуда-то. Я даже толком и не помню, что мы ночью делали.

— Как ты? – кивает мне и сразу идет к дочке.

— Нормально.

— Давай я подержу.

Я передаю Веру ему – и в этот момент его ладони закрывают крошечную спинку так бережно, что во мне опять что-то трескается.

Это так мило. Вот если отбросить прошлое, то сейчас у нас самая настоящая семья, о которой я когда-то мечтала.