Книга Измена. Верну тебя, жена, страница 23 – Ира Орлова, Анна Гранина

За стеной слышу шорох — лёгкий, знакомый. Макс встаёт. Босые ноги шлёпают по полу — он всегда так ходит по утрам, медленно, сонный. Сердце сжимается, до боли, до тошноты. Хочется рвануть к нему, открыть дверь, схватить в охапку, прижать к себе, сказать: «Прости, сынок, папа вчера облажался».

Но я стою, как вкопанный, пальцы вцепились в край раковины. Как я посмотрю ему в глаза? Он ждал меня, а я… я пил, заливал свою башку, потому что не мог справиться с самим собой. Какой я, к чёрту, отец? От этой мысли в горле ком, и я сглатываю, тяжело.

Выхожу из ванной, шаги гулкие, как в пустом доме, иду на кухню. Анна уже там. Сидит у окна, в этом мягком халате, что я ей подарил сто лет назад. Волосы собраны в неряшливый пучок, прядь выбилась, падает на шею, и я ловлю себя на том, что хочу её убрать, коснуться её, как раньше.

В ее руках кружка с кофе, пар вьётся над ней, но она не пьёт — просто держит, пальцы сжимают керамику. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, как угольные тени, губы сжаты в тонкую линию. Она не поднимает глаз, даже когда я вхожу.

И это молчание — оно хуже крика, хуже её слёз вчера, хуже всего. Она тут, в метре от меня, но её нет. Между нами пропасть — холодная, глубокая.

— Доброе утро, — выдавливаю я хрипло.

Слова звучат нелепо, фальшиво, как будто я в чужой кухне, с чужой женщиной.

Она молчит. Смотрит в одну точку — на подоконник. Будто меня нет. Будто я уже ушёл вчера, когда она кричала «Убирайся». И, может, она права. Может, я уже не здесь — не муж, не отец, а просто тень, что бродит по дому.

— Прости меня, Анют, — говорю я тихо, почти шепчу. — За вчера. За всё.

Стою, как дурак, посреди кухни, слова «прости» висят в воздухе, нелепые, тяжёлые. Тишина давит.

Я жду. Жду хоть чего-то — взгляда, вздоха, шанса. Сердце стучит в горле. Кажется, если она ничего не скажет, я просто исчезну, растаю, распадусь на молекулы.

И вот она поднимает голову. Медленно, будто сквозь вязкий слой боли, усталости, предательства. И её глаза — холодные, острые, как лёд. В них нет жизни, нет любви, только обида, обида, вытоптанная, выжженная — страшная.

— Прости? — голос её режет, хлёсткий, как пощёчина, с такой злостью, что я невольно отступаю. — Ты серьёзно, Артём? Прости за что? За то, что ты забыл про сына? Или за то, что ночью мне в лицо вывалил, что хочешь другую? Это что, теперь так просто забывается и прощается?

Хочу что-то сказать, открыть рот, но она не даёт — её голос набирает силу, дрожит от ярости, и я вижу, как слёзы блестят в её глазах, но она их держит, не даёт им пролиться.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — продолжает она, встаёт, резко, стул скрипит по полу, и кружка хлопает о стол, кофе плещется через край. — Ты думаешь, я дура? Думаешь, поверю в твоё “прости” и всё — обратно, в уютную семейную сказку? С сыном, с завтраками, с поцелуями на ночь? Да пошёл ты, Артём. Со всем своим “я не хотел”.

— Ань, послушай, — выдавливаю я, голос хрипит, руки сами тянутся к ней, но она отшатывается, как от огня. — Мне тяжело, понимаешь? Я сам не знаю, что со мной творится. Я запутался, я… я боюсь вас потерять — тебя, Макса. Это как болото, я тону в этом, и не могу выбраться!

Я шагаю к ней. Хочу, чтобы она услышала, чтобы поняла, что это не про неё, а про меня, про эту хрень в моей башке. Но она смотрит на меня, и в её глазах — не жалость, не понимание, а боль, чистая, острая.