Книга Измена. Верну тебя, жена, страница 24 – Ира Орлова, Анна Гранина

— Тяжело тебе? — перебивает она. — А мне, думаешь, легко? Слушать, как ты ночью заявляешь, что хочешь другую? Наблюдать как ты врешь и изворачиваешься. Да ты уже мне изменил. В своей голове, в своих фантазиях, а может, и на деле, я не знаю! И мне плевать, что ты там боишься — ты нас уже предал!

Она кричит, и каждое слово — как удар, и я стою, как пришибленный, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хочу возразить, сказать, что не было ничего, что я не трогал Катю, что это только в голове, но слова застревают, потому что она права. В голове я был с ней — вчера, в машине, когда закрывал глаза и видел не Аню, а Катю. И от этого тошно, до дрожи в пальцах, до желания разбить что-нибудь, лишь бы заглушить эту правду.

— Ань, я… — начинаю я, но она машет рукой, резко, как отрезает.

— Хватит! — голос её срывается, она отступает к окну, обхватывает себя руками, будто хочет спрятаться. — Мне больно, понимаешь? Больно так, что не дышится. Ты — человек, которому я верила. Любила. Смотрела в глаза и думала: мой. А теперь ты чужой. И хуже всего — я это почувствовала. Заранее. Где-то внутри. И не смогла ничего сделать.

Она отворачивается, смотрит в окно, и я вижу, как её плечи дрожат, как она сжимает локти, как будто держит себя, чтобы не разреветься.

— Уходи, Артём. Просто уходи, — еле слышно, через силу выдыхает она.

А я стою, как столб, и чувствую, как внутри всё рушится. Хочу подойти, обнять её, встряхнуть, сказать, что я ещё могу всё исправить, но вижу её спину — прямую, холодную, чужую — и понимаю: поздно. Она не хочет меня слышать, не хочет верить, и, может, она права. Может, я уже всё сломал — не руками, а мыслями, этим ядом, что я сам в себя впустил.

— Ладно, — бормочу я, голос глухой. — Нам надо остыть. Я… я на работу.

Аня не отвечает, даже не шевелится, и я разворачиваюсь, шаги тяжёлые, как будто ноги свинцом налили. В прихожей хватаю куртку, ботинки, ключи. Руки дрожат, пальцы не слушаются, замок на куртке заедает, и я чуть не вырываю его с мясом. Выхожу, дверь хлопает за мной, тихо, но этот звук — как точка. На улице холодно, ветер режет лицо, но я не чувствую — внутри всё онемело, раздавленное, как будто меня под пресс положили. Иду к машине, сажусь, завожу мотор, а в ушах — «ты нас предал». И я знаю, что Аня права. Не знаю, как это исправить, не знаю, останусь ли я для них хоть кем-то после этого.

Дверь хлопает за ним — тихо, глухо, как выстрел, и я стою у окна, вцепившись в подоконник. Тишина падает на меня, тяжёлая, как мокрый снег, и я чувствую, как всё внутри рвётся — не на куски, медленно, как старая ткань, что трещит по швам.

Артем ушёл. Сказал своё «прости», как будто это слово может заштопать эту дыру, что он выжег во мне ночью, и свалил на работу, оставив меня тут — с этой болью, с этим холодом, с этой пустотой, что гудит в ушах громче, чем его шаги.

Я смотрю в окно — его машина выезжает со двора и я думаю: как же это дико. Как же это всё дико и неправильно. Двенадцать лет я была его женой, его любимой, а теперь он стоит тут и говорит, что хочет другую. Хочет другую, мать его! А я что?

Я должна терпеть? Ждать, пока он «разберётся»? Пока этот яд в его голове выветрится? Нет, это не моя жизнь. Это не я. И от этой мысли всё внутри скручивается, как будто кто-то выжимает меня, как мокрую тряпку, до последней капли.