Книга Измена. Верну тебя, жена, страница 8 – Ира Орлова, Анна Гранина

Вечером мы едем на ужин к его родителям — Сергею Николаевичу и Елене Павловне. Они живут в огромном доме в Барвихе, с мраморными полами и картинами на стенах. Его семья — богатая, из тех, что привыкли к роскоши, но меня приняли сразу, как родную. Елена Павловна обнимает меня у порога.

— Анечка, как же я тобой горжусь, — говорит она за столом, разливая чай. — Этот твой парфюм великолепен, ты такая умница. Я всем подругам рассказала и дала пробники, они в восторге.

Я улыбаюсь, благодарю, но взгляд скользит к Артёму. Он сидит напротив, высокий, широкоплечий, в тёмной рубашке, что подчёркивает его седину на висках. Серые глаза задумчивые, он ковыряет еду вилкой, отвечает матери коротко, без привычного тепла. Сергей Николаевич подшучивает над ним, Максим хохочет, а я чувствую, как внутри всё сжимается. Он здесь, но не со мной.

Елена Павловна уговаривает оставить Максима у них на выходные — «пусть с бабушкой побудет, мы его побалуем». Мы соглашаемся, и после ужина едем домой вдвоём.

В машине тишина, только шорох шин по мокрому асфальту. Я смотрю на него — его профиль, резкие скулы, усталые глаза. Хочу спросить, где он был вчера, почему уехал утром, но язык не поворачивается. Он кладёт руку мне на колено, сжимает слегка, и я выдыхаю.

Может, я правда накручиваю? Оля права — он меня любит. Но этот червяк сомнения всё ещё грызёт, и я не знаю, как его задавить. А главное — хочу ли?

Мы заходим домой, и тишина квартиры обволакивает нас, как плотный февральский воздух. Я вешаю пальто, бросаю взгляд на Артёма — он стоит у порога, высокий и широкоплечий, в свои тридцать семь прекрасно сложенный и поджарый. Только слегка посеребренные на висках волосы, возраст прибавляют и делают его еще более солидным и брутальным мужчиной. Старший Громов, в свои шестьдесят два уже с полностью седой головой, наследственность это или от стрессов, я не знаю. Свекр в прошлом высокий чин занимал и генеральские погоны на кителе не просто так появились.

Серые глаза мужа становятся мягче, чем за ужином у родителей, но в них всё ещё прячется что-то, чего я не могу поймать.

Я открываю рот, чтобы спросить, задать волнующие меня вопросы, но он перехватывает мой взгляд, и уголок его губ тянется вверх в той самой улыбке — тёплой, чуть лукавой, от которой у меня до сих пор колени дрожат.

— Ань, давай вечер для нас, — говорит он, голос низкий, с хрипотцой, как после долгого дня. — Максим у дедов, мы одни. Хочу тебя побаловать, заслужила.

Сердце срывается с ритма, я киваю, не находя слов.

Он идёт на кухню резкой, уверенной походкой, достаёт бутылку красного — того самого «Кьянти», что мы пили в нашу первую годовщину, когда он напоил меня вином и танцевал со мной на балконе. Это было так давно, но воспоминания свежие и яркие, будто вчера.

Тема ставит два бокала на стол, зажигает массивные свечи — простые, белые, из Икеи, но в его больших руках они кажутся чем-то особенным. Пламя дрожит, отбрасывая тени на его скулы, и я стою, смотрю, как он наливает вино — тёмно-рубиновое, густое. Протягивает мне бокал, его пальцы — тёплые, чуть шершавые — касаются моих, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

— За нас, — говорит он тихо, чокается, стекло звенит, и мы пьём. Вино обжигает горло, отдаёт терпкими ягодами, согревает изнутри. Он ставит свой бокал, подходит ближе, и я чувствую его тепло, его запах — смесь одеколона, что я сама ему сделала и подарила, и чего-то мужского, родного. Он лезет в карман джинсов, достаёт маленькую коробочку, открывает — внутри изящный браслет из белого золота, тонкий, с кулоном-звездой, что блестит в свете свечей.