Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 21 – Анна Гранина

— С ней всё хорошо?

Она лишь качает головой, мол, подождите.

Я снова сажусь. Лоб на руки.

Сколько лет мы вместе? Сколько всего пережили? От взлётов бизнеса до бессонных ночей с младенцем на руках. От слёз усталости и слёз после неудачных попыток ещё раз забеременеть до тех, что Вика скрывала в подушку, думая, что я не замечаю. Но я всегда замечал. Просто не знал, что мне делать.

Я никогда не был многословен. Для меня чувства — не слова. Я доказывал любовь делами. Крышей над головой, заботой, защитой. Пока однажды не понял, что Вике нужны были не только действия. Ей нужны были слова.

Когда я впервые сказал: «Люблю»?

Ромка. Только что родившийся, орущий, сморщенный комочек жизни в моих руках. Я стоял, боясь дышать, и смотрел на него. А потом посмотрел на жену. Уставшую, но сияющую. И тогда, только тогда, впервые сказал:

— Я тебя люблю, Вика.

Она расплакалась. А я… а я охренел вообще от всего. Потому что до этого момента думал, что и так всё ясно. Что если я рядом, если я живу ради неё — это и есть любовь. Но Птичка ждала этого признания. А я, дебил, не понимал его важности.

Мне хочется выть.

Но я просто сижу и жду, потому что другого выхода у меня нет. Потому что это мой крест сейчас — ждать и молиться, чтобы хоть раз судьба была на моей стороне. На нашей стороне.

Дверь открывается.

Я вскидываюсь с места так резко, что едва не теряю равновесие. Выходит врач — в хмуром лице усталость, в глазах — что-то тяжёлое. Он медленно снимает шапочку, подступает ближе.

Сердце падает куда-то вниз, я чувствую, как холод ползёт от позвоночника вверх.

— Что с ней? — спрашиваю хрипло, и сам не узнаю свой голос.

Врач смотрит на меня. Молчит секунду. Потом делает вдох.

И всё замирает.

Ох девочки…очень тяжело мне даются эти главы. Очень. 😭

Саундтрек к главе, под него писала: МАЧЕТЕ “Никуда не смыться” почти всю книгу пишу под МАЧЕТЕ… там столько смыслов‍🩹

Максим.

Мир вокруг сжимается в комок.

Он идёт ко мне, и я понимаю: если сейчас скажет хоть слово не тем тоном, я… не знаю, что со мной будет.

— Что с ней? — спрашиваю хрипло.

Голос мой сиплый, словно через ржавые трубы пробирается наружу. Я стою, сжав руки в кулаки, будто это поможет сдержать хаос внутри.

Врач смотрит прямо, честно, без суеты. Его глаза уставшие, в них столько дежурных объяснений, столько историй, что он, наверное, уже не помнит лиц. Но сейчас он смотрит на меня. И это взгляд, в котором нет фальши.

— Был судорожный приступ. Мы быстро его купировали. Она в сознании. Состояние стабилизируется.

Я хватаюсь рукой за стену, потому что подкашиваются колени. Холод проникает под кожу. Но я не падаю.

— Она… жива? — слова едва срываются с губ.

— Да. Сейчас в реанимации. Под наблюдением, — говорит врач спокойно. И всё-таки его лицо остаётся настороженным, сдержанным. Как будто он говорит: «Да, пока всё обошлось. Пока».

— Ребёнок?.. — выдыхаю я. Сердце колотится в ушах.

— Сердцебиение стабильное. Угрозы для плода на данный момент нет, — он делает паузу. — Но, Максим, эклампсия — это серьёзное осложнение. Мы не можем гарантировать, что приступ не повторится.

Слова тонут в крови, стучат в висках.

— Мы делаем всё возможное, — продолжает он. — Ваша жена получает магнезию, снижаем давление капельно. В динамике пока положительно.