Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 56 – Анна Гранина

К полудню офис привычно слаженно работает: мелькают лица сотрудников, охраны, ассистентов, звучат короткие реплики, дежурные улыбки. Мой помощник, перехватывает меня у лифта, её голос торопливый, но чёткий.

— Максим Андреевич, звонили из «Форбс Россия», — говорит она, поправляя очки. — Предлагают интервью. В кругу семьи, у вас дома. Сказали, это будет эксклюзив.

Я останавливаюсь, хмурюсь. Интервью в кругу семьи. Это может быть ловушкой — слишком много света на нас привлечёт новых хищников. Но и отказываться нельзя. Мы же играем в шахматы?

— Перезвони, — говорю коротко. — Уточни условия. Запроси список вопросов. Ответ дам позже.

Катя кивает, записывая, и я иду дальше, но мысль о семье цепляет как всегда.

Вика в коттедже, с акушеркой, под охраной, но на душе у меня не спокойно.

Ромка ждёт в моём кабинете, когда я вхожу. Встаёт, выпрямляется, и в его осанке — та же упрямая гордость, что была во мне в его годы. Глаза горят знакомым огнём, но в них — тень тревоги, которую он еще не умеет прятать за маской. Он не торопит, не спрашивает. Ждёт. И это правильно.

Я закрываю дверь, прохожу к окну, где деловая столица дышит своей суетой. Оборачиваюсь.

— Присядь, — говорю тихо.

Он садится, чуть напряжённо, но сдержанно. Я смотрю на него долго. Сын. Моя кровь. Умный, горячий, упрямый. И потому — мишень, которую враги уже приметили.

— Послушай внимательно, — начинаю, опираясь руками о край стола. — У нас десять дней. Не просто сложных. Опасных. Нас будут бить не в лицо, а в спину. Через близких. Через слабости. Через тех, кто рядом.

Ромка кивает, губы сжаты, и я вижу, как он сжимает кулаки.

— Ты не герой, — продолжаю решительно. — И не должен им быть. От тебя нужно одно: внимательность. Ни шагу без охраны. Ни одного отказа от их присутствия рядом. Всё, что скажет охрана — выполняешь. Без споров. Без бравады. Понял?

Он моргает, выдыхает, и в его взгляде — смесь упрямства и согласия, как у молодого волка, что учится держать себя в узде.

— Да. Понял, — отвечает тихо, но твёрдо.

— Если почувствуешь неладное, если что-то пойдет не так в работе — сразу мне, —продолжаю. — Не проверяешь сам ничего. Не лезешь. Никакой самодеятельности. Это не уличная разборка, Рома. Это политика. Бизнес. Грязь, в которой тонут даже самые умные и сильные.

Я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо, сжимаю.

— За тобой следят. Уже. И за мамой. Ты — моя слабость. Их рычаг. Я не дам им тебя тронуть. Но ты должен помочь. Быть разумным и не рубить с горяча.

Он молчит, только смотрит, и в его глазах — сталь, что я сам в нём воспитал. Я вижу: понял. Сжал внутри себя, как кулак, готовый к удару.

— Я не боюсь, — отвечает решительно. — Просто… злость берёт. Что они лезут к нам. К маме.

Я киваю.

— Это не злость, сын. Это ярость. Она сильна, если под контролем. Шаг в сторону — и ты уязвим. А мы не имеем права быть слабыми. Ни ты, ни я.

Он встаёт, кивает, и уходит, а я остаюсь у окна и продолжаю смотреть на город. Но где-то в этих каменных джунглях зреет удар. Грязный. Беспринципный. Они нарушили кодекс. Они перешли грань.

К вечеру я чувствую, как усталость оседает опускается на плечи. Пора домой.

По пути прошу водителя остановиться у цветочного на Тверской. Сам выбираю букет ромашек — её любимых, нежных, как она сама, с лепестками, что будто шепчут о весне. У кассы замечаю корзину с черешней и тоже прошу упаковать. И представляю как Птичка улыбнётся, пробуя ягоды. Это мелочь, но для неё — знак, что я думаю о ней каждую секунду.