Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 71 – Анна Гранина

Чернов кивает и сразу отходит, отдавая команды. Я остаюсь в комнате — наедине с собой, со звуками собственного бешеного сердца, с воем внутреннего зверя, которого уже не остановить.

В этот момент дверь резко распахивается, и вбегает Рома. Лицо его побледнело, глаза — расширены.

— Папа… что происходит? Где мама? Артём сказал… это правда?

Я подхожу, беру его за плечи. Молча. Смотрю в глаза.

— Правда. Ищу сын. Все хорошо будет, слышишь меня?

Он огромными глазами на меня смотрит. Вновь трясу его за плечи.

— Да-а-а. Пап…

— Сиди дома. Не рыпайся. Ты мне живой и не мешающий нужен.
— Но я могу чем-то помочь! — кипит он.
— Поможешь тем, что не лезешь. Не сейчас, Ром. Сейчас без геройства. Усвоил?

Он молчит, но по сжатым кулакам вижу, что кипит. Весь. Готов броситься хоть куда.
— И охрана. Удвоить. Понял? Никого не впускать. Сам не выходишь. Всё только через меня. Скажешь ещё слово — отключу тебе доступ ко всему, включая телефон.

Он кивает. Быстро. Выхватывает из кармана мобильник, и я уже слышу, как он кому-то звонит и приказы по работе отдает.

Я хватаю со стола резервный телефон. Набираю номер.

— Да, Максим Андреевич…

Вика.

То темно… То слишком ярко. Голова ватная, шумит, как старый телевизор, забитый пылью. Я падаю в чёрные лабиринты сна, тону в них, как в смоле, а потом выныриваю, хватая ртом воздух, как утопающая. Сердце колотится, рвётся из груди, но тело тяжёлое, чужое, не слушается. Иногда кажется, что я дома. В нашей спальне. Что вот-вот Макс зайдёт, улыбнётся, скажет: «Птичка, всё будет хорошо». Но это не дом. Здесь сыро, стены плачут от влажности, а воздух — как тряпка, пропитанная страхом, которую выжали в эту комнату.

Я не знаю, день сейчас или ночь. Здесь нет окон. Нет времени. Только мы — я и Елена. Она сидит на полу, спиной к стене, сжалась в комок, серая, будто сама стала частью этого подземелья. Её лицо бледное, глаза красные, как будто она плакала, но не хочет, чтобы я видела. Даже голос у неё другой — тихий, дрожащий, будто боится спугнуть хрупкое равновесие, на котором мы держимся.

Глаза слипаются, и я снова проваливаюсь в сон. Он не мягкий, не тёплый — липкий, болезненный, как открытая рана. В нём нет картинок, только боль, которая пульсирует в висках, в груди, в животе. Где-то на краю сознания слышу голос Елены, но слова расплываются, как звуки под водой. Она рядом, я знаю, но её присутствие — как свет фонаря в тумане: близко, но не достать.

Выныриваю, задыхаясь. Потолок надо мной серый, потрескавшийся, с пятнами сырости. Комната тесная, пахнет плесенью и чем-то кислым. Матрас подо мной жёсткий и колет кожу. Горло пересохло, во рту вкус железа, как будто я грызла ржавый гвоздь. Пытаюсь повернуть голову — боль простреливает шею, и я морщусь, сжимая зубы.

Скрежет. Окошко в двери открывается, и кто-то без слов просовывает поднос. Пластиковые контейнеры с чем-то серым, бутылка воды, одноразовые ложки. Тишина. Елена вздрагивает, встаёт, забирает поднос, её движения резкие, как будто она боится, что окошко захлопнется.

— Вика, пожалуйста… хоть немного поешь, — её голос умоляющий, она садится рядом, ставит поднос на пол. — Это важно. Для малышки. Для тебя.

Я смотрю на контейнер, и желудок сжимается, выворачивается. Запах каши, или что это там - бьёт в нос. Тошнота накатывает, как волна, всепоглощающая, изматывающая, как на первых неделях беременности. Только сейчас нет дивана, нет лимона, нет тёплого голоса Макса, который шептал бы: «Потерпи, Птичка, скоро станет легче». Я отворачиваюсь, прижимая ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвотный позыв.