Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 78 – Анна Гранина

Телефон вспыхивает. Звонок. Оля.

Я сбрасываю. Опять. Она названивает с утра. И с каждым разом во мне что-то обрывается. Не до неё. Не до пустых разговоров. Всё, что сейчас важно — это Вика. Моя Вика. Моя семья.

Следующий звонок — Ковалёв. Я даже не смотрю, принимаю на громкую связь.

— Ты что творишь, Волков?! — орёт он с порога. — Ты понимаешь, что подписал приговор всему рынку?! Этот законопроект — это…

— Пошёл ты, Ковалёв, — говорю спокойно. Без крика. Словно говорю «чайник поставь». — Ещё раз наберёшь — забудь, что мы когда-то работали вместе.

— Да ты!..

— Всё.

Сбрасываю. Так надо. Я блядь душу готов продать, а не то что законопроект завернуть!

И снова тишина. Будто весь мир замер. Даже воздух в комнате застыл.

Телефон звонит. Сердце рвётся в горло. Номер скрыт.

Я нажимаю «принять».

— Волков… — голос на том конце трубки сиплый, будто со дна колодца. — Время пошло. И оно больше не на твоей стороне.

Я сжимаю телефон.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты отозвал свой сраный законопроект. Немедленно. У тебя ровно час. Понял?

Молчу. Слышу фоновые звуки. Голоса. Женский крик… Тот самый, что режет душу.

— Вика… — выдыхаю я.

— Да-да. Она. Прямо сейчас. Прямо там. Она рожает твою дочь. А ты тут сидишь и ничего не можешь. Запомни: каждое твоё промедление — минута боли и безумный риск. Для неё. Для ребёнка. А может быть, и последняя минута жизни. Хочешь, чтобы твоя дочь родилась в аду?

Связь обрывается.

А я стою, будто выжженный изнутри.

Чернов рядом. Но я его не слышу. В голове — только голос. И Вика. Вика, которая рожает раньше срока. Среди этих чудовищ.

И я знаю: больше ждать нельзя.

— Машину готовьте! Клинику и вертолёт, — даю указание Денису.

— Идеи есть? — Чернов бровь приподнимает.

— Я, похоже, знаю, кто это. Навестим старого друга.

Голос из телефона всё ещё звучит в голове, как эхо в пустом колодце. Вика. Её крик. Моя дочь, которая может родиться — или не родиться — в руках этих ублюдков. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не отрезвляет. Она только подстёгивает. Глеб Седов. Его имя всплывает из далекого прошлого. Старый “друг”. Но такие, как он, не исчезают. Они ждут, копят яд, пока не найдут момент ударить.

— Седов? — Чернов тушит сигару, его глаза сужаются, как у змеи перед броском. — Ты уверен?

— Не на сто, — цежу сквозь зубы. — И он точно знает про законопроект. Седов всегда был за кулисами и хапал все подряд через других людей. Но он ему не выгоден.

Чернов хмыкает, откидывается на спинку кресла. Его пальцы барабанят по столу, и этот звук — как тиканье часов, отсчитывающих время.

— Если это Седов, то он не один, — говорит он, и голос его сухой, как потрескавшаяся земля. — У него нет ни мозгов, ни ресурсов тянуть такое в одиночку. Громов? Руденко? Или кто-то ещё?

Я не отвечаю. В голове — хаос, но я заставляю себя думать. И сводить все в единую картину…Эта троица разошлась давно. Что… опять спелись? Суки…

Дверь распахивается, и в кабинет врывается Артем. Его лицо — как грозовая туча, волосы взъерошены, в руках — планшет.

— Макс, есть кое-что, — говорит он, — Мы еще раз пробили камеры у больницы, где Вика лежала. Серваки нашли левые. И нашли вот это. Затерли суки, но не все. Прятались.

Он кладёт планшет на стол, и я вижу фото: Маша — сестра Даши, которую я не видел со времён той проклятой истории, — стоит у чёрного внедорожника. Рядом — Громов. Они не касаются друг друга, но их взгляды — как у людей, которые знают друг друга годами. Тварь, я его рожу много лет не видел. Прихвастень Седова.