Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 90 – Анна Гранина

Вика.

Бледная. Измождённая. Но живая. Родная. Её глаза – два океана. И они полны слёз.

— Макс… — её голос дрожит, и она бросается к кровати, хватает меня за руку. — Ты… ты вернулся. Ты слышишь меня? Видишь?

Я вижу. Конечно, вижу. Хочу ответить, но вместо этого просто смотрю. Улыбаюсь, как могу.

— Прости… — шепчу. — Заставил… ждать.

Её пальцы сжимают мою ладонь. Я пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, но мышцы не слушаются. Только пальцы дрожат. Она замечает это, подносит мою ладонь к своему лицу. Греет её, как сокровище.

— Всё хорошо, слышишь? Всё. Ты с нами. С нами, Макс.

Она плачет. Я не помню, чтобы Вика плакала так. Беззвучно и так сильно. И я хочу стереть эти слёзы. Хочу встать. Поднять её. Обнять. Защитить.

— Дочь… — спрашиваю. — Надя…

— Всё хорошо, — шепчет она. — Всё. Мы дома. Ты жив. Надя… у нас дочка, Макс. Она здоровенькая. Такая красивая. С твоими глазами.

Я снова закрываю глаза, потому что это слишком. Не от боли. От счастья. Они живы. Мои девочки живы.

— Мы выведем его из блока к утру. Пока всё стабильно, — говорит врач, обращаясь к Вике. — Но, пожалуйста, не долго. Ему нужен покой.

Вика кивает. Но руку мою не отпускает.

— Макс, я с тобой. Ты главное — не исчезай. Больше не исчезай, слышишь?

Я киваю. Медленно. Она целует меня в лоб — и я чувствую, что вернулся. В это тело. В эту жизнь. К ней. К семье.

— Прости… что не сразу… — выдавливаю. — Не уберёг… тебя…

— Замолчи, — говорит она сквозь слёзы. — Ты спас нас. Ты нашёл меня. Ты всё сделал. Ты мой герой, Волков.

Она склоняется, целует меня в губы.

— И теперь, — говорит, — просто живи. Нам не надо больше ничего, кроме тебя.

— Люблю тебя… — шепчу. — Больше жизни…

Вика кивает, вытирая слёзы.

— А я тебя сильнее.

Я закрываю глаза. Но уже не в темноту. А в свет. Потому что она — рядом.

Макс.

Макс

По моим ощущениям прошла почти целая вечность. Но минули только сутки. Сутки с тех пор, как я очнулся. Сейчас я в отдельной палате. Белые стены, приглушённый свет, стерильность и тишина. Никаких трубок в горле, никаких капельниц с бесконечно капающим раствором. Вереницы медперсонала и кучи пугающе пищащих приборов.

Странные ощущения по всему телу. Оно будто чужое. Тяжёлое, ватное. И не послушное. Каждое движение отдаётся эхом боли.Но если болит - значит , что я жив. И это охрененно и приятно... И главное – моя семья в безопасности и жива здорова. Ради этого стоило пройти сквозь всё, что было.

И, чёрт возьми, я наконец-то одет. В нормальную больничную пижаму. Пусть и странного зелёного цвета, но, по крайней мере, больше не валяюсь с голым задом, как в реанимации. Там это было пиздец как стремно. Стрем полный, если бы не адская боль в спине и трубки, бля, отовсюду торчащие. Сейчас – всё иначе. Немного легче. Немного спокойнее.

Дверь открывается почти беззвучно. Я не слышу шагов, но знаю — это Чернов. Его фигура в проёме, уверенный взгляд. Заходит, прикрывает за собой. Смотрит внимательно, будто проверяет, на месте ли я, целый ли и в уме.

— Ну что, герой, — хрипловато говорит он. — Вижу, живой. Бледный и хующий, но живой.

Я чуть улыбаюсь, криво, но искренне.

— Вроде да.

Он кивает, подходит ближе, садится на стул у кровати.

— Я рад, бро, что ты выкарабкался. Теперь к делу. Всё, как ты просил, — говорит тихо. — Большинство из тех, кто за этим стоял, задержаны. Материалы собраны, показания взяты. Машу отправили на долгий срок в психиатрическую клинику откуда она выбраться точно не сможет. Она нестабильна. Алиса не представляет никакой угрозы.