Книга Развод. Цена искупления, страница 48 – Анна Гранина

Я устала.

Так устала, что кажется, будто я тащу на себе весь этот проклятый мир, его тяжесть, его боль, его бесконечное предательство.

В груди пустота.

Глухая, болезненная, разъедающая, как ржавчина, которая медленно, но верно уничтожает всё, что когда-то было живым и тёплым.

Я чувствую её каждой клеточкой, каждым вдохом, каждым ударом сердца, которое бьётся так, словно пытается вырваться из этой тюрьмы отчаяния.

Но даже это — ничто по сравнению с тем, что испытывает сейчас мой сын.

Мой мальчик.

Он просто исчез в своей комнате, захлопнул за собой дверь, отделился от этого мира, словно пытаясь спрятаться от реальности, которая оказалась слишком жестокой для его души.

И я не знаю, что делать.

Как ему помочь?

Как помочь себе?

Я не знаю.

Но мне нужно хотя бы попытаться прийти в себя, собрать осколки своей души воедино, чтобы не рассыпаться окончательно.

Мне нужен душ. Я такая грязная. У меня ощущение, что меня извозили в дерьме! Хотя… наверное так и есть.

Я медленно захожу в ванную, запираю дверь и прислоняюсь к ней лбом, глубоко вдыхая, пытаясь уловить хоть каплю спокойствия в этом хаосе.

Запах шампуня, чистых полотенец… Он такой привычный, такой знакомый, как будто ничего не изменилось.

Домашний.

Но теперь он не даёт уюта, не согревает.

Он чужой, как и всё вокруг.

Так же, как и я.

Я медленно стягиваю с себя одежду, двигаясь как в замедленной съёмке, будто каждое движение требует от меня невероятных усилий.

Мышцы гудят, суставы ноют, словно моё тело протестует против того, чтобы продолжать существовать в этом мире, где всё, что было дорого, превратилось в прах.

Я чувствую усталость до самых костей, до самого сердца, которое, кажется, вот-вот остановится.

Включаю воду.

Горячую, почти обжигающую, чтобы она смыла всё, что застряло внутри, всю грязь, всю боль, всю ненависть.

Я захожу под струи, позволяя им стекать по телу, обволакивать кожу, но…

Я ничего не чувствую.

Тепло воды не согревает, не приносит облегчения, не даёт забыть.

И тогда я сдаюсь.

Первый всхлип вырывается из груди неожиданно, рваный, сдавленный, как будто где-то внутри меня разрывается тонкая нить, которая ещё держала меня на плаву.

Я вжимаюсь спиной в стену, пальцы в кулаки, но это не помогает.

Меня накрывает, накрывает с головой, как волна, которая не оставляет шанса на спасение.

Истерика захлёстывает, как шторм, обрушивается волнами, одна за другой, не давая вдохнуть, не давая опомниться.

Я прикусываю губу, стискиваю зубы, прикусываю кулак, чтобы не застонать, чтобы не закричать, чтобы сын не услышал, как его мать тонет в этом хаотичном море отчаяния.

Но из груди всё равно рвётся стон — рваный, полузадушенный, но он живёт во мне, как будто это последнее, что осталось от меня настоящей.

Меня трясёт, как в лихорадке, я не могу остановиться, не могу взять себя в руки.

Слёзы текут по щекам, смешиваясь с водой, и от этого я чувствую себя ещё более жалкой, ещё более беспомощной.

Боже… Как же больно.

Как же невыносимо больно.

Перед глазами снова вспыхивает этот момент:

Максим.

На кровати.

С расстёгнутой рубашкой. Не мой, а когда-то принадлежал только мне.

Алиса рядом.

Растрепанная, смущённая, раскрасневшаяся, с засосами на шее, с глазами, полными чего?

Любви?

Желания?

Той самой искры, что когда-то предназначалась только мне?