Книга Развод. Цена искупления, страница 49 – Анна Гранина

Меня снова рвёт на куски, как будто кто-то безжалостно разрывает мою душу на части, не оставляя ничего целого.

Руки дрожат, ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз, ощущая холод мокрой плитки под ладонями, который проникает в самое сердце.

Грудь сжимается в тугой комок, и я хватаю воздух ртом, но он не помогает, не приносит облегчения, не спасает.

Меня ломает, скручивает, растирает в пыль, как будто я уже не человек, а просто куча боли и отчаяния.

Я ненавижу его.

Я ненавижу её.

Но ещё больше я ненавижу себя за эту боль, за то, что я не могу её контролировать, за то, что я не могу просто взять и забыть, как будто ничего не произошло.

Я закрываю глаза, позволяя отчаянию пронизывать меня насквозь, как острие копья, которое оставляет после себя только зияющую дыру.

Это конец.

Это разрушение всего, что было важным, всего, что когда-то делало меня счастливой.

Я вдыхаю, крепче зажимаю кулак во рту, чтобы не выдать себя, и рыдаю, рыдаю, пока внутри не остаётся ничего, кроме пустоты, которая заполняет каждую клеточку моего тела.

Пока не высыхают слёзы.

Пока не наступает пустота.

Пока от меня не остаётся одна оболочка, которая едва держится на ногах.

Я отключаю воду.

Дрожащими пальцами беру полотенце, закутываюсь в него, будто в защитную оболочку, которая может уберечь меня от этого мира, от этой боли.

Выпрямляюсь.

Смотрю на себя в зеркало.

На меня смотрит женщина, которую я не узнаю.

С покрасневшими глазами, с запавшими скулами, с опустошённым взглядом, в котором нет ни надежды, ни света.

Я больше не та Вика.

Я больше никогда ей не буду.

И это страшно.

Но ещё страшнее — выходить отсюда и снова делать вид, что я в порядке, что я сильная, что я справлюсь.

Но я выйду.

Я должна.

Потому что завтра…

Завтра я должна придумать, как жить дальше.

Сегодня еще будет продолжение.

Вика.

Я даже не помню, как добралась до дивана. Кажется, просто рухнула на него, уткнулась лицом в подушку и отключилась, словно пытаясь спрятаться от реальности в каком-то вязком, тёмном провале. Но сон не принёс облегчения. Он не стал спасением. В нём не было ничего, кроме тьмы — давящей, тягучей, обволакивающей, как липкий туман, сквозь который невозможно пробраться. А может, я просто не хочу помнить? Может, моё подсознание отказывается показывать мне то, что я не готова увидеть?

Я открываю глаза и понимаю, что утро уже наступило. В квартире тихо. Слишком тихо. Тишина, которая обычно кажется уютной, теперь давит, как тяжёлый груз. Я медленно поднимаюсь с дивана, ощущая себя так, будто только что пережила затяжную болезнь. Всё тело ломит, в висках пульсирует тупая боль, а в груди — тяжесть, которую невозможно снять.

Тянусь к телефону. Экран пуст. Ни звонков, ни сообщений. Максим не звонил. Да и с чего бы? Он уже сделал свой выбор, и я больше не часть его жизни.

Я поднимаюсь с дивана и направляюсь в кухню. Движения мои механические, отточенные годами привычек. Включаю кофеварку. Кофе сейчас нужен мне не столько ради бодрости, сколько ради привычного ритуала, который хоть как-то помогает держаться за реальность.

Открываю холодильник. Он почти пуст. Только бутылка воды и пара запаянных пачек молока с долгим сроком хранения, оставленных, видимо, кем-то из клининга. Ну, конечно. Эта квартира давно перестала быть домом. Здесь делали регулярную уборку, но никто не жил. Никто не готовил, не смеялся, не делился новостями за ужином. Это просто место, где мы изредка ночевали.