Книга Развод. Цена искупления, страница 76 – Анна Гранина

— Ты ублюдок, Максим! — голос срывается, слёзы текут по щекам.

— Может быть, — шепчет он, и его рука касается моего лица, убирает волосы. Нежно, трепетно, так не похоже на его крик. — Но я скучал по тебе. Боже, как я скучал.

Я замираю. Дыхание рвётся, грудь болит. Он смотрит на меня — так, будто я единственная на свете. И я сдаюсь. Не могу больше бороться. Ненавижу его. Скучаю по нему. Хочу его.

Он притягивает меня за талию, я не сопротивляюсь. Его тело знакомое, родное, и я ненавижу себя за это. Слёзы текут, я шепчу:

— Это в последний раз, понимаешь? В последний.

— Знаю, — бормочет он, касаясь губами моего виска. — Просто позволь мне… в последний раз. Я замираю. Дыхание рвётся, слёзы текут. Он смотрит на меня — так, будто я единственная. И я ломаюсь. Он притягивает меня за талию, я не сопротивляюсь.

— Это в последний раз, — шепчу я, голос дрожит. — Понимаешь?

— Знаю, — бормочет он, касаясь губами моего виска. — Просто позволь мне… в последний раз.

Руки дрожат, я рву его рубашку, пуговицы летят. Он стонет, когда я касаюсь его кожи. Целую его грудь — нежно, отчаянно. Он сжимает меня, ведёт к дивану. Мы падаем. Платье падает к ногам, его руки на мне — жадные, родные. Я дрожу под его взглядом. Он шепчет:

— Вик… пожалуйста.

Его губы находят мои — жадно, требовательно. Я целую в ответ, ногти впиваются в его волосы. Он входит в меня — медленно, мучительно. Мы задыхаемся, ощущения рвут. Я обхватываю его ногами, он дышит мне в шею.

— Я люблю тебя, — шепчет он, голос ломается. — Боже, Вика, я так сильно тебя люблю.

Я не отвечаю. Руки дрожат, пальцы тянутся к его рубашке, расстёгивают пуговицы. Он вздрагивает, когда я касаюсь его кожи. Его стон — низкий, горловой — отдаётся во мне. Я прижимаюсь губами к его груди, целую — нежно, отчаянно. Он сжимает мою талию, ведёт к дивану. Мы падаем — ворох рук, ног, страсти.

Платье падает к ногам, его руки на мне — жадные, знакомые. Я голая, дрожу под его взглядом. Он смотрит — на мои изгибы, шрамы, всё, что он знает наизусть. Я его. Даже сейчас. Он шепчет:

— Вик… пожалуйста.

Его губы находят мои — жадно, требовательно. Я целую в ответ, впиваюсь ногтями в его волосы. Он стонет, руки скользят по мне, заново открывают. Когда он входит в меня, это медленно, мучительно. Мы оба задыхаемся, ощущения рвут на части. Я обхватываю его ногами, притягиваю глубже. Он дышит мне в шею, двигается — ритм наш, старый, родной.

— Я люблю тебя, — шепчет он, голос дрожит. — Боже, Вика, я так сильно тебя люблю.

Я не отвечаю. Не могу. Слёзы текут, тело говорит за меня — бёдра встречают его, ногти царапают спину. Я близко, он чувствует это. Когда я кончаю, его имя срывается с губ, тело дрожит. Он следует за мной, его тепло заливает меня. Это конец. Наш конец.

Утро приходит тихо, как палач — убийца. Свет режет глаза, воспалённые от слёз и виски. Максим рядом, рука на моём бедре — тяжёлая. Я смотрю на него — морщины, легкая седина, которой еще недавно не было. И понимаю: это всё.

— Вставай, — голос мой мёртвый, холодный.

Он открывает глаза, смотрит — боль, растерянность.

— Вик… — начинает он.

— Я была пьяна, — перебиваю я, слёзы текут. — А ты этим воспользовался.

Он кивает растерянно.

— Я плохой человек, Вик, — шепчет он, а у меня слёзы катятся. — Есть возможность — я пользуюсь. Всегда пользовался.