Книга Стражи Пограничья, страница 64 – Елена Саттэр

Кряква с ними отправилась в качестве подводы. Гайша умничка подсказал. Попросил щит сколотить, привязали его к избушке, и получилась у нас волокуша Кряквой запряженная. В общем домик вроде у меня был неказистый, но на все руки. Точнее, на все ноги. Уселись мои на щит и кричат:

— Но, родимая!

Остались мы с Вальшей одни. Плотники в доме шебуршатся, полки на кухне сколачивают. Табуретки в гостевые комнаты.

Решили чай попить. Пошла я на кухню за чайником. Не нарадуюсь на обогревательный артефакт—столько времени экономит. В одну руку две чашки схватила, в другую чайник, полный на смородиновом листу заваренный. Тяжелый, зараза. Пока сахар кинула прямо туда же, пока тряпкой ручку обматывала—горячий, не прикоснуться. Выхожу на крыльцо, смотрю, а Вальшу схватили мужики какие-то и изнасиловать хотят. На ней же штаны с юбкой надеты, провозились с ними. А у неё слезы градом льются. Рот в немом крике открыт.

Привозили к нам девчонку в больницу после такого. Если бы насильников в другую палату доставили, вот честно—придушила бы ночью.

Гнев мне глаза занавесил, и я с индейским воплем, отшвырнув чашки, с чайником кипящим на перевес, помчалась на скотов мужицкого полу.

Кричу:

— Сейчас кипятком оболью! Одежду со шкурой будете стаскивать!

Те оборачиваются злобно. Ну кто бы сомневался. Гавнюк фон Ря собственной персоной. С вываленным хозяйством стоит. Я и плеснула на него, как на самого ближнего. Заорет он как сирена в реанимации.

А за мной слышу дверь хлопнула. Шаги донеслись. Плотники с погранцами ранеными выскочили. А я чайником размахиваю. Плохие слова употребляю в гневе. Я по жизни, честное слово, не матерюсь, только, как говорится, в состоянии аффекта.

Один зубочистилку свою вытащил. Вперед в меня тычит и визжит:

— Ты, тварь, на кого чайник поднимаешь? На баронета с маркизом? Да тебя за это мы кнутами побьём и в яму посадим.

А я удила закусила:

— Да будь ты сам король, козел. Я тебе сейчас твой отросток выжгу до основания кипятком. Артефактам лечить нечего будет.

И кипятком на него. Тот отпрыгнуть успел. Кричит своим:

— Уходим. Малахольная она. Берега попутала. Встретимся с тобой еще, дрянь. А в Гранце сообщу на тебя. Штраф за оскорбление благородных никто не отменял. В публичный дом пойдешь, чтоб его отработать!

А я им ору:

— Вперед. Мне больше долга, меньше — уже никакой разницы.

За оградой кони у них стояли. Потащили фонряшного воющего. В мешках покопались своих, что-то ему вручили. Тот затих, сели и уехали, гневно зыркая глазами.

Я выдохнула, чайник поставила и к плачущей Вальше. Обняла её, по волосам глажу. Сзади пыхтение мужское слышится. Я, не оборачиваясь, попросила:

— Сделайте нам чай новый, пожалуйста. И идите. Оставьте нас.

Слышу, дверь хлопнула. Ушли.

— Вальша, — спрашиваю, — чего ты не закричала сразу?

А она, сглатывая слезы, начала рассказывать:

— Понимаешь, Анжея , я же простая девушка, не чета благородным, поэтому право голоса не имею. Раньше нас нельзя было обижать при том старом короле. А этот, когда на трон взошел, чтобы себе поддержку обеспечить, закон ввел об оскорблении благородных. Тут не то, что на них руку нельзя поднять, но и жаловаться пойдешь — скажут, врет, свидетелей нет, и еще кнутом на площади попотчуют. Пакостничать они норовят в тихушку. А если кто видел и за тебя встанет, могут и убить. Поэтому и молчала, боялась. И за плотников моих, и за тебя.