Книга Искупление сына Одина, страница 108 – Mythic Coder

Тор чувствовал, как невидимый круг вокруг него расширился. Ещё недавно в нём помещались лишь Ингрид, Лив, Торстейн, горстка тех, чьи имена жгли сердце. Теперь в этот круг входила целая деревня со всеми её страхами, слабостями, глупой гордостью и редкими вспышками мудрости. Каждый тяжёлый вздох за этой стеной, каждый сонный шорох внезапно казались частью того, за что он отвечает, нравится ему это или нет.

Он не знал, выдержит ли, если однажды придётся выбирать между спасением немногих — самых дорогих — и спасением многих, которые даже не знают, как его зовут, кроме как «Тор с руками, что лечат». Мысль об этом холодила сильнее ветра: что делать, если гром, который ему ещё позволено будет отдать, коснётся не тех, кого он любит больше всего.

Но именно в этом незнании, в этой страшной возможности промаха и рождалась та самая тяжёлая, но настоящая ответственность, которой не было ни в одном из асгардских пиров. Там судьбы измеряли кубками мёда и длиной песен. Здесь — количеством дыханий под одной крышей. И Тор понимал: если когда-нибудь он поднимет к небу свою единственную просьбу, Асгард услышит её уже не от прежнего громовержца, а от человека, лежащего в темноте между храпом соседей и воем зимнего ветра. Он постепенно прикрыл свои глаза засыпая и надеясь, что следующее утро будет легче, чем сегодня.

Через несколько дней после тинга снег на склонах слёг плотной коркой, хрустящей под сапогами, как сухая кость. Тор шёл рядом с Торстейном во главе небольшой группы: пятеро мужчин, натянувших плащи до самых подбородков. Ветер гнал по полю редкую позёмку, но следы всё равно читались ясно, как строки в книге, которую каждый охотник учится разбирать с детства.

На границе владений они нашли отпечатки копыт, наполовину занесённые снегом. Старые — день, может, два. Торстейн присел, провёл пальцами по темнеющим углублениям.

— Наши, — произнёс он. — Возвращались с леса.

Чуть дальше, у кромки леса, снег уже говорил другим голосом. Свежие следы сапог тянулись вдоль деревьев: ровный шаг, одна линия туда, другая обратно. Будто кто-то обходил Хассвик стороной, не решаясь выйти на открытое место, и разглядывал его из-за стволов, как волк, ходящий кругами вокруг загона.

— Не охотники, — коротко сказал Харальд, присев рядом. — Тропа без капканов, без волочения добычи. Идут легко, налегке.

Торстейн нахмурился, взгляд его потемнел.

— Разведчики, — выдохнул он. — Обнюхивают берег перед ударом. По следу. Тихо. Как волки, когда ищут слабую олениху.

Он поднял руку, давая знак. Люди рассыпались цепью, уходя в сумеречную полосу между полем и лесом. Щиты — на спинах, руки свободны, пальцы лежат на рукоятях, но железо пока не поёт.

Тор шёл рядом с Торстейном, чуть сдвинув щит, чтобы не цеплять ветки. Снег под ногами скрипел глухо, воздух звенел от холода. В груди у него нарастало то странное напряжение, которое появляется, когда врага ещё не видно, но кожа уже знает, что он рядом, за стволами, за поворотом тропы.

В лесу пахло смолой и морозом, сырым корнем под снегом, но к этому запаху примешивалось ещё кое-что. Слабый, но узнаваемый дух — пот, железо, дым чужих костров, на которых жарили мясо, вырванное у других берегов. Запах, который Тор всё чаще связывал не с богами, а с надвигающейся человеческой бедой.