Книга Искупление сына Одина, страница 106 – Mythic Coder

Лейф дёрнул подбородком. В его глазах всё ещё плескалась жгучая ненависть, но под ней пробивалась усталость человека, которого загнали в угол собственные клятвы. Он криво кивнул, будто глотнул горькую воду, но всё же не выплюнул.

В круге никто не был доволен. Люди Лейфа шептались, что это слишком мягко. Люди Олафа — что слишком сурово. Но никто не выхватил нож, не шагнул к чужому горлу. Кулаки оставались сжатыми, но мечи по-прежнему висели в ножнах, и кровь не пролилась прямо на тинге.

— Таково моё слово, — подытожил Сигмунд. — Кто пойдёт против него, пойдёт против дома.

Тор смотрел на этих двоих — на Лейфа с перекошенным горем лицом и на Олафа, сдерживающего ярость, как волка на цепи, — и понимал: иногда лучший исход — не тот, после которого все благодарят богов, а тот, после которого все уходят злые, но живые.

После тинга к Тору подходили по очереди, словно проверяя на прочность камень, который Сигмунд воткнул между двумя осыпающимися стенами. Сначала люди Лейфа — с покрасневшими от ветра и слёз глазами, с тяжёлым дыханием, пахнущим горем и квасом.

— Ты правильно сказал про кровь, — бурчал один, не глядя прямо. — Не время нам друг друга резать. Но всё равно мало. Мой племянник под землёй, а тот жив. Жив, понимаешь?

Они кивали ему, хлопали по плечу, но в глубине их взгляда жило ощущение недоплаченного долга, как у человека, которому вернули кошель, но он уверен, что пару монет всё же удержали в пальцах.

Потом к нему подходили люди Олафа. Держались более ровно, слова подбирали аккуратнее.

— Хорошо сказал, Тор, — вежливо кивал один. — Верно, не время нам превращаться в собак. Сын Олафа заплатит своим годом. Каждый теперь будет думать, прежде чем поднимать палку.

Но в глубине зрачков у них мелькало другое: «Слишком много сочувствия к тем, кто уже лежит в земле. А живой разве не нужнее?» Они не говорили этого вслух, но Тор чувствовал эти невысказанные слова, как мелкую крошку под зубами.

Сам он всё сильнее ощущал отвращение к собственной роли. Ему казалось, что его пытаются использовать как подпорку для хилой стены, которая и без того трещит между двумя домами. Каждый тянул его к себе, пытаясь услышать в его словах тайное предпочтение, показать, что именно их боль он понимает лучше.

Он не хотел быть судьёй между теми, кто вырос на этом снегу, чьи истории тянулись здесь десятилетиями, когда сам появился в Хассвике всего одну зиму назад. Не его руками когда-то делили землю у ручья, не его словами бросали долги по серебру в лицо на прошлых пирах.

Но чем больше он ловил на себе эти взгляды — злые, благодарные, недоверчивые, выжидающие, — тем яснее понимал: бежать от этой роли не выйдет. Если он действительно хочет защитить Хассвик, то придётся стоять не только против мечей Эрлинда, но и против тех ударов, которые люди наносят сами себе. Даже если для этого ему придётся снова и снова быть тем камнем, о который все спотыкаются, но всё же не падают в пропасть.

Вечером, когда люди наконец разошлись по домам, двор опустел. Снег посерел в сумерках, небо висело низко, как промёрзшая шерсть. Тор стоял у стены длинного дома, опершись плечом о бревно, и смотрел в это тяжёлое небо, будто пытался разглядеть там тех, кто так любил бросать гром вниз, а сам теперь стоял меж двух огней — чужого и своего.