Книга Искупление сына Одина, страница 116 – Mythic Coder

Внутри родилось тяжёлое, но ясное обещание. Если уж он однажды решился спасать даже врага, оставленного лесу и снегу, то тем более не позволит сжигать друзей, соседей и детей, не сделав всего, на что способен. Пусть его руки ломит от усталости, пусть каждый раз, когда он тянется к чужой ране, часть силы уходит, как вода из треснувшего сосуда, — он будет вытягивать до последнего тех, кто живёт под этим небом.

Он поклялся про себя, что если придётся однажды использовать единственный запрос к Одину, тот самый дар, о котором ему напомнили наверху у Радуги, он не потратит его на собственную славу и возвращённый молот. Не ради громкого имени и песен скальдов, а ради того, чтобы остановить подобный круг пепла, если это будет в силах даже богов. Чтобы не ещё один хутор стоял чёрным пятном на снегу, а те, кто остался, могли встречать зиму у живых очагов.

Ветер поднимал пепел и снег, смешивая их в серую мелкую метель. Крошечные угольки кружились в воздухе, цеплялись за волосы, за мех, за ресницы, и Тор на миг подумал, что сама земля слушает его немой обет, впитывая его вместе с золой. В этом шорохе, в этом завывании было что-то вроде ответа — не согласие и не отказ, просто признание того, что слова сказаны и назад их не взять.

В этот момент он окончательно понял: его путь больше не принадлежит только Асгарду и тем, кто пьёт мёд над облаками. Он связан с этим узким фьордом, с этими низкими домами, с криками детей у колодца и с этим пеплом, который не смоет ни одна весенняя вода. И если когда-нибудь гром снова загремит по его воле, удар этот будет отдан не в пустое небо, а в защиту тех, кто лежит сейчас перед ним и тех, кто ещё дышит под тяжёлым, серым небом севера.

Пламя погребального костра только-только взяло сырые поленья, и чёрный дым, тяжёлый от золы и смолы, пополз по ветру над обугленными остовами. Люди стояли молча, пока огонь начинал свою работу, и в этом молчании было больше слов, чем в любом тинге: прощание, бессилие и злость, которую нельзя оставить здесь вместе с пеплом.

Сигмунд поднял глаза от огня, словно вырвал их из жара, и голос его прозвучал так же сухо, как треск горящей балки.

— Готовиться к погоне. Сейчас. Если дать людям Эрлинда уйти безнаказанно, они решат, будто Хассвик — лёгкая добыча, которую можно жечь, не оглядываясь. Следующий дым будет уже над нашими крышами.

Мужчины задвигались сразу, будто в них щёлкнул один общий замок. Проверяли ремни на ножнах, подтягивали пояса, поправляли шерстяные капюшоны и меховые воротники, чтобы ветер не забрал тепло в горло. Кто-то перекидывал щит на спину, кто-то ощупывал наконечник копья, как будто железо могло дать ответ, кого оно коснётся первым. Ингрид затянула ремни на предплечьях и коротко взглянула на огонь — не как на прощание, а как на приказ помнить.

В отряд вошли Тор, Торстейн, Ингрид, Харальд и ещё с десяток проверенных воинов, тех, кто умел идти быстро по насту и не терять след в снегопаде. Торстейн первым шагнул к тропе, где уже читались борозды саней и тяжёлые отпечатки сапог, и махнул рукой, собирая людей клином, как на охоте.

— Держим дыхание, — бросил он. — Не ломаем след своими криками. Догонять будем ногами, а не злостью.

Снег скрипел под сапогами, когда они двинулись по следу пепла, и каждый шаг звучал, как немая клятва-ответ тем, кто остался под полотнами у костра. Тор шёл, чувствуя, как в груди поднимается холод, знакомый и тяжёлый: он гнался не только за теми, кто сжёг хутор. Он гнался за собственным решением — тем самым, что когда-то оставило врага в живых, и теперь шло рядом, не отставая ни на один след.