Книга Искупление сына Одина, страница 123 – Mythic Coder

Тор наблюдал за этим, проходя по двору с повязками и горькими отварами в руках, и понимал: Хассвик перестаёт быть просто рыбацкой деревней. Он становится живой крепостью, сложенной не из камня, а из привычек, быстрых рук и готовности стоять плечом к плечу. И всё же в каждом укреплённом столбе, в каждой прикрытой яме он видел обратную сторону — чем толще становятся стены, тем сильнее ударит по всем, если эти стены однажды всё-таки падут.

После дневного стука топоров и глухого звона железных скоб ночь в Хассвике наступала не мягко, а как крышка, накрывающая котёл. В длинном доме люди наконец утихли: кто-то уснул сразу, обессилев, кто-то ещё ворочался, прислушиваясь к каждому шороху, словно ожидал, что враг войдёт не через ворота, а через сон. Тор, пропахший травами и дымом, чувствовал, что, если останется под крышей ещё хоть немного, этот запах забьётся в него, как сажа в кожу, и не отмоется даже морской водой. Он вышел наружу, и мороз ударил в лицо чистым кулаком, забрал из горла тяжесть, оставив только резкое дыхание и скрип снега под сапогами.

У укреплённого забора, там, где колья торчали как частокол зубов, стоял Торстейн. Он опирался на копьё, будто на посох, хотя и без него держался бы прямо, и смотрел в сторону выхода из фьорда. Над его плечами висела тьма, но звёзды всё же мерцали — холодные, дальние, как глаза тех, кто наблюдает и не вмешивается. Тор остановился на расстоянии двух шагов. Молчание протянулось между ними, не пустое, а тяжёлое: в нём была поляна под елями, свист стрел, крик отступления, кровь на снегу, и ещё — сожжённый хутор, чей дым, казалось, до сих пор стоял в ноздрях.

— На той поляне мог погибнуть каждый из нас, — сказал Тор тихо, чтобы не будить дом. — И ты сделал единственно верное, когда приказал отступать.

Торстейн дёрнулся, будто его задели не словом, а остриём. Плечи напряглись, пальцы сильнее сжали древко копья.

— Верное… — повторил он глухо, словно пробуя вкус горького мёда. — Ярл не должен отступать. Сын ярла — тем более.

Он замолчал, потом выдохнул резко, и пар изо рта пошёл густым облаком.

— Но честь воина не всегда в том, чтобы умереть там, где тебя заранее хотят видеть мёртвым, — признал он. — Лес был их. Число было их. И я… я повёл вас туда так, будто мы идём за рыбой в сети, а не под волчьи клыки.

Тор слышал, как в этих словах скребётся не оправдание, а злость на самого себя. Торстейн не любил выглядеть ошибающимся, но сейчас его ошибка была слишком явной, чтобы спрятать её за молчанием.

— Я злюсь на Эрлинда, — продолжил Торстейн. — И на его людей. Но больше всего я злюсь на себя. Я думал о мести, а не о расчёте. Хотел догнать, хотел показать, что наш фьорд не для их факелов и чуть не оставил вас там, под елями, как корм воронам.

Тор шагнул ближе, встал рядом, так что их плечи почти соприкоснулись. Ветер потянул за край плаща, и ткань хлопнула, как тихий удар по щиту.

— Мы оба учимся думать не только о гневе, — сказал Тор. — Ты — о гневе ярла и сына ярла. Я — о своём, который то шепчет мне лечить даже врага, то кричит, когда вижу пепел. Деревня уже смотрит на нас так, будто мы обязаны держать её на руках. И если мы сами сломаемся, она упадёт вместе с нами.

Торстейн хмыкнул, и в этом звуке впервые не было прежней колкости.