Книга Искупление сына Одина, страница 120 – Mythic Coder

Тор положил свои ладони поверх её руки, ближе к ране, и почувствовал, как его дар откликается тяжело, с сопротивлением, будто и он устал от крови. Сейчас он был нужен не абстрактной «жизни» и не славе, а одному конкретному человеку. И от этой простоты ему стало страшнее, чем в самой гуще боя: если он не удержит её дыхание, эта зима превратится для него в пустой, ледяной дом, где ни один огонь не согреет.

Они остановились в редколесье, где ветер чуть слабее резал лицо, а снег был не так выбит сапогами. Ингрид сползла к стволу ели и села, опираясь спиной о шершавую кору. Лицо её побледнело, губы сжались в тонкую линию, чтобы ни один стон не вырвался наружу перед людьми.

Тор опустился рядом, отодвинул её ладонь от бока и увидел тёмную, рваную рану: копьё вошло в щель между пластинами, оставив злой след, и кровь сочилась упрямо, будто не желала признавать, что бой уже позади. Снег под ней темнел, а её пальцы дрожали не от страха — от попытки удержать себя в строю даже сидя.

— Не надо, — выдохнула Ингрид, ловя его запястье. — Ты сам…

— Молчи, — тихо сказал Тор и мягко, но настойчиво освободил руку.

Он сорвал с пояса узкую полоску ткани, чтобы прижать край раны, как учили здесь женщин и целителей: сперва остановить бег крови, потом уже звать богов и силу. Торстейн рядом коротко командовал остальным, собирая людей, пересчитывая живых; голоса его доносились, как издалека, сквозь шум в ушах.

Тор положил ладони на бок Ингрид. Под пальцами пульсировала боль — живая, горячая, словно пытается вырваться наружу и сжечь всё вокруг. Тепло поднялось из глубины груди тяжёлым, медленным валом; не радостным громом, а тягучим жаром, который требовал платы за каждый вдох. Ему показалось, что он тратит часть собственного воздуха, отдавая его ей: вдох — и в груди пустеет, выдох — и под руками становится тише.

Ингрид дёрнулась, закусила губу до белизны. Её глаза на миг встретились с его глазами — в них была злость на слабость тела и упрямство жить.

— Держись… — прошептал Тор, не зная, кого просит больше: её или себя.

Кровь сначала упёрлась, как волна о камень, потом стала ленивее, темнела, переставая бежать. Дыхание Ингрид выровнялось, плечи чуть опустились, будто она наконец позволила себе не держать весь мир одной рукой.

А у Тора земля поплыла. Он убрал ладони, попытался подняться — и рухнул рядом в снег, чувствуя, как голова гудит, руки становятся чужими, а ещё одно усилие в этот день может стоить ему сознания.

Тор поднялся не сразу. Снег лип к рукавам, голова гудела, будто в ней перекатывали камни, но он встал, потому что стоять сейчас было проще, чем объяснять слабость. Ингрид уже пыталась подняться без помощи, упрямо опираясь на ствол, и только по тому, как она задерживала вдох, было видно, что боль ещё держит её зубами.

— Я могу сама, — сказала она хрипло, и это звучало не как бравада, а как страх стать лишним грузом в день, когда у каждого плечи и так ломит.

— Можешь, — ответил Тор, подставляя руку. — Но не надо.

Дорога обратно казалась длиннее, чем путь туда, хотя ноги знали каждую кочку и каждый камень под настом. Люди шли молча, экономя дыхание, будто слова могли вытянуть из них последние силы так же, как бой. Где-то позади скрипела волокуша: на двух связанных жердях они тащили раненого, укрытого плащом, и этот скрип резал тишину ровно, как нож по кости.