Книга Искупление сына Одина, страница 129 – Mythic Coder

— Рано — значит плохо, — ответили ему. — Вода придёт, и он придёт.

Имя Эрлинда не прозвучало сразу, но висело между словами, как гарь после пожара. Тор сжал пальцы, чувствуя, как кожа на ладони тянется от холода и работы, и вдруг поймал себя на том, что ищет глазами по льду следы — будто враг мог оставить на белом отпечаток сапога или когтя. На дальнем берегу чернели камни; над ними сидела ворона и смотрела вниз, неподвижная, как знак.

— Ты опять считаешь трещины? — тихо спросила Ингрид, подходя. На ней была короткая шерстяная накидка, по краю влажная; волосы выбились из-под повязки и липли к щеке.

— Считаю дни, — ответил Тор и не повернул головы.

— Дни не слушают тебя, — сказала она. — И Эрлинд тоже.

Тор посмотрел на лёд ещё раз — на тёмные жилы, на тонкую воду в трещинах — и почувствовал, как под грудью поднимается тяжёлое, знакомое напряжение. Гром молчал, но беспокойство ходило под кожей, как весна под зимним настом: невидимое, тёплое, и от этого ещё страшнее.

Двор был ещё зимним: наст держал сапог, а по краям, где солнце лизало землю, выступала чёрная жижа, и в ней тонули щепки и солома. Пар от дыхания стоял над кругом ровно, как лёгкий туман, и смешивался с дымом из длинного дома. Слышно было, как с крыши капает вода, и этот звук цеплялся за стук дерева о дерево, за хриплое дыхание, за короткие команды.

— Ещё! — бросил Тор, и голос у него был твёрдый, без злости, но так, будто он вбивает клин. — Не жалей руки. Весной жалость не держит щит.

Молодые шли по кругу, менялись парами, сбивались, поднимались, снова входили в стойку. Торстейн гнал их так, словно хотел вытравить из костей леность и страх. Он бил тренировочным мечом не сильно, но точно, заставляя ловить удар, не отворачивая лица, и каждый пропущенный выпад отмечал взглядом, как зарубкой.

— Держи плечо! — рявкнул он одному из парней и ткнул концом меча в ребро. — Ты так подставишься — и тебя сложат пополам.

Парень выдохнул, согнулся на миг, но не вышел из круга. Руки у него дрожали, как у того, кто тащит мокрое весло часами, и всё равно он поднял оружие снова. Ворчали старшие, стоявшие у стены, ворчали про боль в суставах и про то, что молодым бы каши побольше, а не синяков, но никто не уходил. Они знали: тот, кто отстанет сейчас, весной ляжет первым, и земля примет его без песен.

Ингрид вернулась на круг, и это было видно не по словам, а по тому, как она ставила ноги — осторожно, будто помнила о ране, спрятанной под одеждой. Иногда её движение ломалось на долю мига, как трескается тонкий лёд под сапогом, но она злилась на себя сильнее, чем на боль.

— Не смотри так, — сказала она Тору, поймав его взгляд.

— Как?

— Как на слабость, — ответила Ингрид и стиснула рукоять. — Слабость любит, когда её жалеют.

Тор кивнул и снова поднял меч. Он видел, как страх в глазах молодых — тот, что раньше прятался за смешками и бравадой, — теперь густеет и тяжелеет, превращаясь в решимость. Она была не светлой и не лёгкой, а чёрной, как железо после огня: холодная, крепкая, без лишних слов. Каждый выбитый выдох звучал одинаково, словно все они повторяли одно и то же немое слово — выжить.

Капли с крыши падали всё чаще. Весна подползала к ним тихо, как враг по снегу, и потому удары становились злее, стойки — ниже, а молчание между командами — плотнее.