Книга Искупление сына Одина, страница 130 – Mythic Coder

После круга у Тора гудели плечи, ладони саднило от рукояти, и пар всё ещё стоял у рта, хоть он и ушёл с двора под крышу. В сарае пахло прелым сеном, мокрой шерстью и тем терпким, что остаётся от зимы — мышиным теплом, дымом, кислой землёй под досками. Цепь звякнула, когда он открыл дверь, и в полутьме шевельнулся человек.

Пленник Эрлинда сидел у стены, привалившись спиной к бревну. За зиму он стал уже, будто с него сняли слой силы; борода отросла, спуталась, и в ней застряли сухие крошки. Глаза, раньше колючие, теперь были тусклые, как затёртое железо. Он поднял голову медленно, без рывка, словно и злиться стало тяжело.

Тор поставил на бочку кусок тёплого хлеба и кружку отвара, ещё пахнущего травой. Не сказал ни слова — только присел на корточки напротив, чтобы не смотреть сверху.

Пленник сплюнул в сторону.

— Я не просил подачек, — хрипло сказал он.

Тор молча подвинул хлеб ближе.

Руки у пленника дрогнули, когда он взял. Дрогнули — и тут же сжались, как будто он хотел скрыть эту слабость даже от цепи. Он ел медленно, глотал отвар, и в каждом движении было что-то уставшее, будто он давно уже спорит с судьбой и проигрывает без крика.

— Зачем ему война с Хассвиком? — спросил Тор, когда кружка опустела наполовину. Голос у него вышел ровный, не как на допросе. — Берегов хватит всем. Рыбы хватит. Земли — тоже.

Пленник усмехнулся одним уголком рта и тут же поморщился, будто от боли во рту.

— Чужая сила всегда кажется лишней тому, кто боится потерять свою, — сказал он.

Тор задержал дыхание. Эти слова не звучали как оправдание. В них не было огня, только горечь, как в крепком отваре, если он давно настоялся.

— Ты говоришь, будто это не твоя война, — тихо заметил Тор.

— А разве она моя? — пленник поднял на него взгляд. — Я был у брода, потому что меня послали. Я держал меч, потому что иначе мне бы не дали ни дома, ни имени. Эрлинд хочет, чтобы все смотрели на него снизу. И те, кто рядом, и те, кто дальше.

Тор посмотрел на цепь, на потёртую кожу на запястье, на хлебные крошки на бороде. И вдруг увидел в этом человеке не только врага, которого надо держать, а пешку — тяжёлую, сломанную зимою, но всё ещё живую. Пешку в игре, начатой задолго до их первых костров и первых криков у фьорда.

Вечер лёг на Хассвик тяжело и тихо. В длинном доме гудел огонь, пахло смолой, кислым хлебом и мокрой шерстью, а снаружи, у стены, брёвна ещё держали в себе дневное тепло. Тор и Ингрид сидели плечом к плечу, поджав ноги, и грели спины о дерево, слушая, как капли с крыши падают в снег и пробивают в нём маленькие тёмные ямки.

Тор долго молчал, будто выбирал слова, чтобы они не резали. Потом всё же сказал:

— Если мы переживём Эрлинда… ты видишь себя через несколько лет?

Он сам услышал в своём голосе осторожность, как у человека, который идёт по тонкому льду и не хочет услышать треск.

Ингрид усмехнулась коротко, без веселья, и подтянула ремень на запястье, где кожа ещё иногда ныла после раны.

— Смерти я не боюсь, — ответила она. — Смерть в бою понятна. Там всё решают миг и рука.

Она посмотрела на двор, где наст в сумерках казался ровным, а в дальнем углу чернели стойла, и продолжила тише:

— Я боюсь другого дня. Того, когда скажут: хватит. Сядь у очага. Держи веретено, держи ложку, держи язык за зубами. И забудь, как держать меч.