Книга Искупление сына Одина, страница 31 – Mythic Coder

Мужчины сидели за столами, навалившись плечами на грубые доски. В мисках дымилась похлёбка из рыбы и ячменя, густая, тёплая. Пили тёмное пиво, которое больше грело изнутри, чем радовало вкусом; кружки тяжело стукались о стол, брызги летели на потрескавшиеся доски. Женщины ходили между лавками, подливая, забирая пустое, кто-то уже садился на край, устало выдыхая после долгого дня.

Скальд стоял ближе к очагу, прислонившись к столбу. Его голос был не громким, но цепким, как крючок сети. Он пел старую песню о дальнем походе: как драккары пересекали серое море, как волны били в борта, как мужи из Хассвика и соседних фьордов возвращались с серебром, трофеями и рабами. В песне крики врагов звучали как музыка, пламя на крышах — как украшение к славе, а каждый, кто поднялся на борт живым, становился строкой, достойной памяти.

Тор сидел ближе к стене, обхватив ладонью грубую кружку. Раньше такие песни будили в нём только азарт: желание рваться вперёд, ломать, жечь, оставлять за собой гром и пепел. Сейчас этот знакомый жар всё ещё поднимался, но рядом с ним шла другая тень. Он видел не только горящие крыши, но и женщину, плачущую над свёртком, в который завернули мёртвого ребёнка. Видел спину Ивара под плетью, девочку Лив на досках причала.

Он поймал себя на том, что смотрит не на скальда, а на лица тех, кто сидит за столами. На мужчину с пустым рукавом, аккуратно заправленным в пояс. На женщину, чьи глаза автоматически ищут пустое место на лавке рядом, хотя там никого уже давно не садят. На старика, крепче остальных сжимающего кружку, когда в песне звучат имена погибших. Многие здесь уже теряли кого-то в этих «славных» походах, и в их взглядах пламя отражалось иначе, чем в словах скальда.

Песня, воспевавшая кровь и огонь, вдруг стала для Тора звучать иначе: как тонкая нить, натянутая между славой, которой хвастаются в Вальгалле, и тихими потерями, о которых здесь молчат, опуская глаза в миску.

Когда песня смолкла, и скальд сделал глоток из своей кружки, шум в доме постепенно вернулся — кто-то загремел мисками, кто-то переспросил соседа про подробности похода. Тор допивал пиво маленькими глотками, глядя в мутную поверхность, и ловил себя на том, что лицо у него, должно быть, мрачнее, чем он хотел показывать.

Рядом с ним на лавке двигнулось дерево, и знакомый голос прозвучал почти у самого уха:

— Чужак, ты смотришь грустнее старого пса у порога, у которого отняли кость.

Он повернул голову. Ингрид сидела неподалёку, опершись локтем о стол, кружка в её руке была наполовину пуста. Свет огня выхватывал резкие скулы, прищур, тонкую насмешку в уголке губ.

— День тяжёлый? — продолжила она. — Полный брёвен, грязи и глупых песен скальда?

Тор фыркнул, пытаясь поднять голову чуть выше.

— Я видел песни куда ярче и кровавее, — огрызнулся он. — И слушал не одного скальда, которому стоило бы поучиться у ваших.

Слова прозвучали менее уверенно, чем ему хотелось. В этом доме за его плечами не было ни Асгарда, ни грома, только дрова, копьё и пара исцелённых раненых. Ингрид приподняла бровь, не отводя взгляда.

— Видеть и пережить — разные вещи, — спокойно сказала она. — Здесь ценится не тот, кто слышал много песен, а тот, кто вернулся из похода живым. Пусть даже без куска руки.