Книга Искупление сына Одина, страница 32 – Mythic Coder

Она кивнула в сторону однорукого мужчины у другого стола. Тот как раз громко смеялся над чьей-то шуткой, ловко подцепляя хлеб оставшейся рукой.

Тор хотел возразить, но вместо этого только сжал кружку сильнее.

— Сегодня днём ты говорил с Харальдом, — добавила Ингрид уже тише. — Не каждый здесь открыто встаёт между трэллом и дружинником.

Он мельком взглянул на неё, ожидая новой насмешки. Но в её улыбке, быстрой, почти невидимой, мелькнула другая тень — короткое, осторожное одобрение.

— Для начала неплохо, бог грома, — бросила она, допивая пиво. — Ещё пару раз так — и, глядишь, тебя будут слушать не только из-за слухов о твоих руках.

Она поднялась, уходя к своему месту, щит стукнул об край лавки. А Тор вдруг понял, что этот короткий знак признания, почти не заметный для других, согрел его сильнее, чем дымный огонь в очаге и крепкое пиво вместе взятые.

Ночью Тор долго не мог уснуть. Шорохи длинного дома — чей-то храп, скрип доски, потрескивание углей в очаге — только сильнее подчёркивали его собственную бессонницу. Когда сон всё же пришёл, он лёг на него тяжёлой шкурой, как зимний снег на крыше, под которым трещат балки.

Ему приснилось, что он снова стоит в оружейной Асгарда. Холодный каменный пол под ногами, стены, увешанные щитами павших, мечи, копья, топоры — всё на своих местах, будто никаких морей и деревень у фьорда никогда не существовало. Воздух пах не дымом и навозом, а железом, маслом и старой кровью. В глубине зала, в тени, сидел Один, опираясь подбородком на рукоять копья. Его плащ стекал по ступеням, как тёмная вода, а единственный глаз спокойно и тяжело смотрел прямо на сына.

Тор попытался заговорить. Губы шевельнулись, но слова застряли в горле, превращаясь в сухой хрип. Он хотел спросить, зачем ему эта жизнь среди смертных, зачем дрова, грязь, чужая боль под пальцами вместо грома и молота. Почему в его руках теперь кровь замирает, а не кипит. Но язык будто прирос к нёбу, и из горла выходил только рваный звук, не достойный ни бога, ни человека.

Над их головами, под сводами оружейной, кружили вороны. Крылья шуршали, как чёрные плащи, перья осыпались вниз и падали на каменный пол. И каждое перо, коснувшись пола, превращалось в человеческий силуэт: ярл Сигмунд с тяжёлым взглядом; Торстейн, с рукоятью меча за плечом; Ингрид, опирающаяся на щит; Ивар, с опущенными плечами и шрамами на спине; рыжая Лив, босиком, с целой ногой. Они стояли вокруг, полупрозрачные, словно вырезанные из дыма, но до боли узнаваемые.

Тор протянул руку, чтобы коснуться хоть одного из этих перьевых людей — проверить, живы ли они здесь, в мире богов так же, как внизу, у фьорда. Кончики пальцев почти коснулись плеча Лив, но в тот же миг все фигуры рассыпались, как пепел, разлетелись в стороны и поднялись вверх сизым дымом. В зале остались только камень, холод и взгляд Одина.

Голос отца прозвучал не спереди, а будто сразу за спиной — тихий, но неотвратимый, как шаг судьбы по каменным плитам:

— Ты ещё не увидел достаточно.

Тор хотел обернуться, но ноги не слушались. Щиты на стенах вдруг показались менее громкими, чем лица тех, кто исчез у него под рукой. И с этим ощущением — что его путь среди смертных только начался, даже если он уже устал от него до дрожи, — он проснулся в своём углу длинного дома, с вкусом холодного металла на языке и эхом отцовского голоса в груди.