Книга Искупление сына Одина, страница 48 – Mythic Coder

Тор почувствовал, как сердце ударилось о рёбра сильнее, чем в тот день, когда он падал в ледяную воду. Тогда его бросили в бездну без выбора. Сейчас выбор у него был, но отказался бы он от него? Ветер с берега несёл запах сырой травы и чужого дыма, а вместе с ним — память о словах Одина: «Ты ещё не увидел достаточно». Ночная вылазка к монастырю вдруг стала не просто набегом, а очередной ступенью в этом наказании-испытании, и, слушая, как командиры распределяют людей по ночным тропам, Тор понимал: если он выйдет из этих каменных стен живым, его уже нельзя будет считать просто мальчишкой, выброшенным морем. Если же нет — его имя останется в этой земле одним из многих, о которых не сложат песен ни здесь, ни в Асгарде.

Под вечер они тихо выбрались на берег, оставив драккар в заводи под присмотром нескольких людей. Вода шепнула по доскам последний раз и отступила, а холодный прибрежный воздух ударил в лицо запахом сырости и чужой земли. Трава под ногами была мягкой, густой, промокшей от морского тумана. Она пружинила под сапогами и пахла иначе, чем у них дома, — не дымом и хлевом, а чем-то сырым, терпким, будто здесь земля пропитывалась другими молитвами и другими слезами.

Они двигались цепочкой, пригибаясь к земле, прячась в неровностях холмов. Щиты пока не надевали на плечо, не поднимали над головами: дерево и железо могли блеснуть в последних, выцветающих лучах солнца. Шлемы держали в руках, шнуры не звенели, вся дружина шла, как стая волков, что подкрадывается к загону — низко, осторожно, без лишнего звука. Только иногда глухо шуршала трава, да ветки хлестали по плащам.

Вдалеке, со стороны каменного здания, послышался звон колокола. Звук был ровным, спокойным, чужим — как голос пастуха, созывающего стадо к ночлегу. Удары шли размеренно, без тревоги, и от этого в них было ещё больше уязвимой беззащитности. Люди, живущие здесь, явно не ожидали, что в этот вечер к их берегу причалит драконья голова.

Они добрались до гребня невысокого холма и залегли в высокой траве. Отсюда было видно всё, как на ладони. Небольшая деревушка теснилась ближе к воде: несколько домиков, дворики, узкие тропы. Чуть дальше, на пригорке, стояло каменное строение — с толстыми стенами и башенкой, увенчанной странным, незнакомым знаком. Оконные проёмы светились тёплым, мягким светом.

По двору каменного дома неспешно прошли несколько фигур в длинных, свободных одеждах. Тёмные силуэты скользили по светлым плитам, как тени журавлей. Они шли неторопливо, с ровной походкой людей, которым некуда спешить и не от кого ждать удара. Один остановился, поднял голову к небу, и Тор понял, что это, должно быть, и есть монахи — служители их чужого бога, того самого, перед которым склоняются в этих стенах.

Его вдруг поразило, как странно они двигаются. Ни напряжения в плечах, ни привычки держаться ближе к стене, ни руки, по-воински лежащей на рукояти меча. Эти люди ходили так спокойно и мирно, будто у них нет ни мечей, ни вражды, ни истории кровных обид. Только стены, книги и песни, обращённые к небу, где живёт их бог, не знающий ни грома, ни молота.

Тор, лежа в сырой траве, смотрел на них и чувствовал, как внутри туго свивается странное чувство. Для него это был очередной берег и возможная слава, для дружины — серебро и добыча. Для тех, что сейчас размеренно звонят колоколом и закрывают тяжёлые двери, их шаги по мягкой земле чужбины станут началом ночи, после которой этот мир уже никогда не будет прежним.