Книга Искупление сына Одина, страница 51 – Mythic Coder

Чёрная линия фигур медленно выдвинулась из рощи навстречу чужой ночи. Щиты шли низко, плечо к плечу, силуэты сливались с тенью деревьев. С каждой ступенью земля под ногами становилась твёрже, дорога — чётче, запах дыма и хлеба — ощутимее. Где-то впереди, за тёмными стенами домов, люди ещё верили, что эта ночь будет такой же, как предыдущая.

Тор ощутил привычное перед боем чувство — странную смесь холода и жара. Пальцы немного дрожали, но не от страха, а от того напряжения, которое он помнил ещё по битвам Асгарда. Только теперь к этому огню примешивалось другое понимание: у него есть не только меч и щит, но и руки, которые всё ещё могут кого-то вытащить из-под удара, зашить разорванную плоть, не дать крови уйти в землю. Он шёл вперёд, зная, что станет и тем, кто наносит раны, и тем, кто может их закрыть.

На миг он опустил взгляд, шепнув почти беззвучно имена Одина и Тюра — не так, как раньше, повелительно, а как тот, кто надеется быть услышанным. Это чувство было странным и горьковатым, как дешёвое пиво: бог грома, который теперь сам шепчет молитвы в темноте, как любой смертный воин перед битвой. Небо над ним молчало, но шаги всё равно не замедлились.

Когда они подошли к первым домам, ночной воздух стал гуще. Между бревенчатых стен тянуло тёплым дымом, сена и человеческим сном. Где-то внутри кто-то перевернулся на ложе, кто-то кашлянул, не подозревая, что на пороге уже выстраиваются чужие тени. Мир словно затаил дыхание: колокол умолк, собаки ещё не подняли лай, даже ветер прижался к земле.

Оставалось только шагнуть вперёд, разрывая тонкую плёнку тишины. Один крик, первый удар, первый сломанный дверной засов — и ночь превратится в бурю, которую уже нельзя будет остановить ни мечом, ни молитвой. Тор сильнее сжал рукоять, чувствуя, как сердце бьётся в такт этим беззвучным шагам, и сделал свой шаг в ту сторону, где чужой бог пока ещё не знал, что его стены уже окружены людьми с драконьего корабля.

Сигналом к началу, послужил тихий свист, такой неприметный, что для спящих он мог бы быть просто каплей дождя по крыше. Для воинов он стал громче любого рога. Всё произошло почти одновременно: чёрная линия фигур распалась на отдельные тени, и люди бросились к дверям домов, к низким входам деревни, к воротам каменного монастыря.

Деревянные двери селян держались на слабых замках и засовах, сколоченных для другого рода опасностей — от вора, от зверя, от дурной погоды. Плечи воинов и острия топоров вышибали их с глухим треском, словно сухие ветки. Створки отлетали внутрь, ударяясь о стены, в воздух летели щепки, и в эту трескучую как мороз тишину вползали первые крики.

Крики вспыхнули в темноте, как искры, когда сталь встречается с камнем. Женщины, дети, старики с васильковыми глазами высыпали из постелей, цепляясь за одеяла и друг за друга. Они смотрели на ворвавшихся людей так, будто не понимали, что мир за одну секунду стал другим: ещё миг назад здесь было утробное тепло печей и сонный полумрак, а теперь в доме стояли чужие в мокрой коже, со сталью в руках и дыханием, пахнущим морем.

Тор вместе с группой, направленной к монастырю, пересёк двор, оставляя боковым зрением беготню и крики деревни. Под ногами у него хрустела галька и клочки чужих молитвенных песен — рваные обрывки пения, вылетающие из раскрытых окон, где кто-то пытался успеть договорить слова к своему богу, прежде чем дверь вылетит из петель. Казалось, сами звуки молитв мнутся подошвами сапог.