Книга Искупление сына Одина, страница 58 – Mythic Coder

Ингрид сидела неподалёку, прислонив щит к борт, и молча точила меч. Камень скользил по стали размеренными, неторопливыми движениями. Раньше в этом звуке был азарт — обещание новых боёв, новых славных порезов. Теперь в каждом скрежете слышалась усталость, как будто она не затачивала клинок, а счищала с него не кровь, а тяжесть сегодняшней ночи. Она не пела, не шутила, только иногда задерживала взгляд на пленниках у борта и снова опускала его на сталь, продолжая водить камнем, как будто единственный понятный ей порядок сейчас — это прямой, ровный край меча среди всего этого хаоса.

Когда темнота окончательно сжалась вокруг, драккар превратился в маленький островок света вокруг тусклого фонаря, подвешенного к мачте. Свет дрожал на мокрых досках, на клёпках шлемов, на связанных руках пленных, и казалось, что сам воздух под парусом стал гуще, чем за бортом. Волны больше не бушевали, но всё равно упрямо катили корабль вверх и вниз, как ребёнок, который не хочет отпускать игрушку, и каждая такая качка отзывалась в телах тяжёлым, навязчивым покачиванием.

Люди пытались спать, укутавшись в плащи, подложив под голову свёрнутые плащи или пустые мешки. Сон приходил рывками, как волна: то поднимал в тепло забытья, то рвано бросал обратно в холодный, солёный воздух. Кто-то ворочался, бормоча во сне имена оставленных дома, кто-то вскакивал, хватаясь за меч, потому что в памяти продолжали ломаться двери и гореть крыши. Пленные тоже затихли, только иногда кто-то из них глухо всхлипывал, и этот звук тонул где-то под бортом, как камень.

Тор лежал, поджав ноги, у борта, чувствуя плечом холод дерева и лёгкое, монотонное дрожание палубы. Стоило закрыть глаза, как перед ним вставал не настил драккара, а каменный пол монастыря, ещё влажный от крови, и тонкое лицо монаха, падающего на землю, будто его выключили одним движением. Потом к нему подступал Кнут — не в момент удара, а уже после, когда лежал у него на руках и смотрел снизу вверх, не обвиняя, но и не отпуская. В этом взгляде было слишком много вопросов, на которые даже богам бывает нечего ответить.

Иногда Тор просыпался не от крика, а от того, что пальцы сами сжимали воздух так, будто снова пытались ухватить уходящую жизнь. Ладони болели, как после долгой работы с веслом, хотя он лежал неподвижно. Сердце билось слишком быстро для тишины ночи, и ему казалось, что каждый на борту слышит этот стук так же ясно, как он сам. Он поднимал руку к лицу, различал в полумраке тёмные пятна засохшей крови и не мог понять, чья из неё осталась под ногтями — монаха, Кнута, местного крестьянина или его собственная.

Однажды, когда он в очередной раз резко вдохнул и сел, будто всплывая из глубокой воды, рядом тихо шаркнула. Ингрид, опиравшаяся спиной о щиты, повернула голову и посмотрела на него в свете фонаря, который вытягивал её лицо резкими тенями.

— Преследуют? — шёпотом спросила она, так, чтобы не тревожить других. — Те, кто лежит там, позади.

Тор хотел ответить грубо, привычной отговоркой, но слова застряли. Он только выдохнул, не находя ясного «да» или «нет», потому что мёртвые не приходили к нему во сне целиком — они жили обрывками, взглядом, каплей крови на камне, криком, который не успели до кричать.

— У каждого воина есть свои тени, — сказала Ингрид сама, не дождавшись ответа. — Но некоторые слишком упрямы, чтобы уйти. Привыкай. Они не отпускают тех, кто ещё жив.