Книга Искупление сына Одина, страница 55 – Mythic Coder

Тор резко вдохнул дым, кашлянул, чувствуя, как глаза режет от гарей. Девичий крик продолжал звенеть где-то сбоку, пламя жадно облизывало очередную крышу, и мир снова стал тесным, как узкий двор: каждый шаг, каждый взмах меча теперь рвал не только чужую плоть, но и тонкую ткань того человека, которым он ещё надеялся остаться.

В стороне, ближе к тёмному полю, завязалась настоящая схватка. Часть местных мужчин всё-таки успела схватиться за оружие — кто вытащил из закутка старый меч, кто поднял копьё, кто вооружился вилой, будто гнал волков от овец. Металл звенел реже, чаще слышался тупой стук дерева о дерево, хриплое дыхание и злой крик, в котором смешались страх и отчаяние.

Кнут, юнец из Хассвика, едва старше нынешнего тела Тора, стоял против высокого крестьянина с длинным копьём. Щит у него был поднят, но нога поскользнулась на мокрой земле, и удар пришёлся чуть ниже края доски. Дерево жалобно скрипнуло, копьё пробило тунику сбоку, вошло в мясо с глухим треском. Кнут пошатнулся, кровь сразу хлынула по боку тёмным пятном, он рухнул на колени, пытаясь вслепую поднять щит между собой и врагом.

Тор увидел, как крестьянин занёс копьё для второго удара, уже более точного, — и рванулся вперёд. Меч в его руке нашёл древко, отбил его в сторону, тот дёрнуло, крестьянин потерял равновесие. Тор, не давая ему опомниться, толкнул его плечом, сбил с ног и в панике вонзил клинок в грудь, даже не глядя в лицо. Сталь вошла тяжело, с сопротивлением, но он давил до конца, пока тело под ним не обмякло. Только тогда он позволил себе выдернуть меч и развернуться к своему.

Кнут уже заваливался на бок. Кровь пропитывала тунику, стекая в землю, как будто сама торопилась уйти отсюда, подальше от крика и огня. Тор опустился рядом, отбросил меч, прижал ладони к разорванному боку, чувствуя горячую, липкую сырость под пальцами.

Тепло снова пошло из его рук, сперва слабой волной, потом сильнее, тяжёлой тягучей силой, и мир для него сузился до пульса юноши. До этого хриплого, рваного стука под кровью, который он слышал почти кожей. Шум боя вокруг будто отступил, крики стали далёким гулом, пламя — просто колебанием света по краю зрения. Был только Кнут, его бледнеющее лицо, губы, пытающиеся выдавить ругательство вместо молитвы, и рана, из которой всё равно сочилась жизнь.

Тор чувствовал, как плоть под ладонями пытается стянуться, как края разрыва на миг сходятся, но каждый новый толчок сердца снова раздвигал их, выталкивая кровь наружу. Рана была глубокой, копьё прошло слишком близко к тому месту, где грудь и живот встречаются, где любая ошибка становится приговором. Он давил силой, что ещё оставалась после шторма и монастыря, выбирал из себя последние тёплые остатки, но кровь не слушалась ни его рук, ни его воли.

Через несколько мгновений дыхание Кнута стало тише, короче. Взгляд, ещё недавно цеплявшийся за лицо Тора, начал стекленеть, уходить куда-то сквозь него, в небо, которого отсюда не было видно. Юнец сделал последний вдох, словно пытался досказать что-то, но воздух вышел только хрипом. Голова его чуть повернулась в сторону родного моря, тело обмякло под руками.

Тор оставался так ещё какое-то время, продолжая давить ладонями на уже мёртвую рану, будто упрямством можно было заткнуть дыру между этим миром и следующим. Тепло в нём погасло, силы ушли, а жизнь Кнута всё равно вытекла в эту грязную, чужую землю. И он впервые до конца понял, что его дар не равен божественному велению: есть жизни, которые ему не удержать, как бы он ни рвал себя изнутри, и от этого знание было больнее, чем любой удар копья.