Книга Песнь безродного, страница 241 – Карина Володина

— Генри, – говорит Листер. – Йоан.

— Пусть смотрит, – с тем же равнодушным хладнокровием произносит отец. – Мне нужно, чтобы он очень внимательно на это посмотрел.

— Власти одолжили их нам на время, – говорит Генри. – Всё для тебя, дорогой Алин. Всё ради твоего спокойствия.

Невидимые пальцы вновь впиваются в мои глазные яблоки.

В зал через два противоположных боковых прохода вносят два тела.

Я не вижу, кто их вносит. Я не вижу, как их вносят. Пальцы дёргают мои глаза туда-сюда, влево-вправо: смотри, смотри, смотри, Алин, смотри. Смотри внимательнее. Ещё внимательнее. На девочку, потом на Стана.

Труп девочки кладут на стол передо мной.

Труп Стана – тоже.

Девочка очень бледная. У девочки перерезана шея.

Стан не бледный. Но его шея то ли свёрнута, то ли сломана.

А его рот вскрыт длинными, специфическими хирургическими разрезами. Срезана верхняя губа. Срезана нижняя. Глубоко рассечены дёсны. Для обнажения скрытых клыков. Листер чуть не заставил делать эти разрезы трясущуюся Жюли во время экзамена по вампирской физиологии – потом, конечно, расхохотался, и выяснилось, что никакой перед нами был не мёртвый полнокровник, а всего лишь искусный муляж.

Но тела передо мной самые настоящие. Когда-то дышавшие. Евшие, спавшие, смеявшиеся.

И никаких вампирских клыков во рту Стана нет.

— Достаточно, –говорит Листер нехорошо дрогнувшим голосом. – Хватит, Йоан! Генри, что это… что это за дерьмо? Хватит! Я же сказал тебе остановиться, Йоан! Отпусти его сейчас же! Хватит заставлять его смотреть на это! Уберите это! Вы что, с ума сошли?!

— Это необходимая мера, Листер, – мягко отвечает Лазареску.

— Именно, – холодно подтверждает отец.

Мне не дают моргнуть. Не дают отвернуться. Я не могу закрыть глаза. Отвести взгляд. Мёртвая девочка с перерезанным горлом. Мёртвый Стан со сломанной шеей. На незрячих глазах нет очков. Смотри, смотри, смотри. Любуйся. Вот он, твой вампир. Вот он, твой чёртов несуществующий вампир. Наслаждайся. Доволен? Всё или остались ещё какие-то вопросы?

— Я покажу тебе твоё «именно», – шипит вдруг Листер.

— Листер!.. – испуганно восклицает Лазареску. – Листер, что ты… О, Листер, ради бога, не… Листер, да что же это такое!..

И гипноз внезапно отпускает меня.

Я отшатываюсь от трупов. Я отшатываюсь вправо, к проходу между скамьями, я пролетаю мимо мужчины, сидящего рядом со мной, – наступаю ему на ноги, задеваю локтем лицо. Мужчина вскрикивает – но мне всё равно. У меня почему-то очень колет сердце. И никак не получается сфокусировать взгляд – приходится задрать голову, чтобы понять, что происходит на балконе. Балконах.

А на левом балконе с нашим девизом по-прежнему стоит отец. Но как-то… неправильно. Я не сразу понимаю, что не так. Почему-то всё ещё болит сердце. Почему-то всё ещё расплывается картинка перед глазами.

Дело в том, что отец стоит на коленях, явно сбитый с ног ударом Листера, всё-таки перескочившего со своего балкона на его. Впечатан ногой Листера в каменные перила отцовский торс. Запрокинута голова, сжаты правой рукой Листера волосы. Левой рукой Листер держит у отцовского кадыка короткий клинок.

— Убирайся к чёрту, – цедит Листер, дёргая отца за волосы вверх. – Убирайся отсюда, Йоан, и не смей использовать свои ублюдочные трюки против сына или меня. Ты полетишь с этого балкона раньше, чем успеешь произнести свою фамилию. И мне плевать, кому и что ты там доложишь. Если думаешь, что мой отец не слышал обо мне и моей дочери историй похуже, то сильно ошибаешься. Пошёл. Вон.