Книга Сколько волка ни корми, страница 115 – Карина Володина

Чувствует Вран, как теплее становится воздух за спиной – видит Вран, что сиянием огненным снег у его ног покрывается. Огонь снова разгорелся. Тот самый, через который он прошёл, чтобы сюда попасть.

— Нет, нет, – говорит Вран торопливо. – Знаю я Веша, знаю, что с двумя душами он родился – но если два волчонка в один и тот же час из утробы выходят, по одной…

— Не твоё это дело, – всё тем же удивительно внятным голосом лют его прерывает. – Сами мы о тех заботимся, кто с нашей кровью рождается, сами их по жизни ведём – а тебя никто к нам не звал.

— Бая звала, – сквозь зубы Вран отвечает.

Хмыкает лют. Замечает вдруг Вран, что полностью его лицо в человеческое превратилось; нет и шерсти больше на теле, голая грудь его, и тоже что-то в ней жаром теплится, из-под рёбер с обеих сторон просвечивает, и Вранову грудь освещая. Две точки круглые, два пятна из-под кожи горят – слева и справа.

А за спиной у Врана продолжает огонь гореть. Всё ярче и ярче. Всё жарче и жарче.

— Маленькая, – вновь головой лют качает. – Глупенькая. На лицо засмотрелась, а в душу не заглянула. Плохая душа. Одна-единственная.

— Одна, человеческая, – голос женский справа от Врана подтверждает.

— Имён ты не знаешь, – продолжает лют, ещё один шаг к Врану делая – явно к огню сместить хочет.

Вран не двигается.

— Не знает, – говорит второй голос слева – тоже женский. – Не уважает. Думает: зачем? Думает: я и так хорош…

— Просто так не помогаешь… – Новый шаг – и новый женский голос сзади:

— Не помогает. Не помогает… К русалке ради наживы направился, шкуры ради наживы вернул, к ведьме ради наживы пошёл – ходит и думает, ходит и думает: ну примите, примите, примите меня…

— Глупцов испуганных жизни лишить хочешь… – Почти вплотную лют к Врану встаёт – почти нос его носа Вранова касается, почти дыхание его инеем ресницы Врановы покрывает. – Глупец этот одну жизнь отнял, а ты у него взамен хотел отнять… Чем от него отличаешься?.. Ничем…

— Ничем, ничем… – уже со всех сторон поддакивают.

— Смирения не знаешь, – проникновенно лют говорит, руку Врану на грудь кладя – и чувствует Вран, как и в его груди вспыхивает что-то. Только с одной стороны. – Наказывают: не говори – ты говоришь… Наказывают: в лесу выживай – ты из деревни еду носишь… Наказывают: учись – ты о волчице высокородной думаешь да буквы костеришь…

— Судьба меня с волчицей высокородной свела – как о ней не думать? – огрызается Вран бессильно. Скашивает глаза на грудь свою: да, горит, горит и в ней пятно, но одно, одно, одно. – Судьба меня и сюда…

— Слова тебя по жизни ведут, а не судьба, – мягко лют возражает. – Словами чужими ты волком наречён, словами своими ты в этом всех убеждаешь. Судьба твоя – человеком в деревне своей жить, а не волчиц песнями своими льстивыми смущать. Пощади Баю, коли так дорога она тебе, как ты себе это внушил: много бед ты ей принесёшь, много притоков чёрных на дерево прольётся, много притоков чёрных – да главное русло жёлтое, всю душу её затопит, да так она в нём и утонет.

Ничего уже Вран не понимает.

— Жёлтое… Как ленты жёлтые? Двойню Бая от меня понесёт? – растерянно говорит он – и столько в нём смятения, что не страшит его уже ни лют этот, ни другие, ни столб огненный за спиной у него. – Двойня эта… что-то плохое сделает? Или просто – близнецы какие? Что вы в виду имеете?