Книга Сколько волка ни корми, страница 239 – Карина Володина

Вран не пришёл.

Бая слушала, слушала и слушала. Бая ловила каждый звук – уже не из леса, а из деревни. До Белых болот порой долетают слабые, очень слабые отголоски деревенских празднеств.

И битв.

И битв…

Лес молчал – деревня тоже. Бая не слышала ничего. Бая не слышала даже ратного рога – а уж его-то зов за всю окропившуюся человеческой кровью недавнюю историю Сухолесья она запомнила отчётливо. Этот рог звучит совсем не так, как тот, что знаменует начало гуляний в честь новых божеств, или тот, что поддерживает своим гулом многоголосые обрядовые песнопения.

Бая покинула своё место только тогда, когда заметила, что за ней пристально наблюдает Сивер из своей землянки. Ничего не говорит, не упрекает, даже не подходит – но наблюдает.

«Успокойся, – сказала себе Бая. – Успокойся и не тревожь его. Хотя бы его. Он сделал свой выбор. Хватит повторять себе эти слова – прими их. Прими его. Прими то, что…»

В своей землянке Бая залпом выпила снадобье из маленького глиняного сосуда – она позаимствовала его у Сивера, когда тот не видел. Снадобье вообще-то предназначено для того, чтобы как можно скорее погрузить в спасительный сон тех, кто пострадал на охоте от оленьих рогов или боровьих клыков, – и его совсем не стоит без нужды принимать тем, кто не мучим никакими ранами.

Но Бае был очень нужен сон. Бая была уверена – если бы её грудь пропорол сопротивляющийся олень, она бы вряд ли болела больше.

Бае был нужен сон, потому что безумие Врана поистине заразно – потому что надежда, бессмысленная, непобедимая, терзавшая её своей близостью и одновременно далёкостью надежда, мучила её куда сильнее, чем клыки всех боровов на свете. Потому что, даже засыпая, Бая надеялась: она проснётся – и он будет здесь. На Белых болотах.

Но на Белые болота пришёл только Веш.

Бая не спрашивает Сивера, что случилось. Сивер стоит над ней, произнеся всего три слова – и эти три слова говорят ей обо всём.

Или не совсем.

— Он мёртв? – просто спрашивает она у Сивера.

Сивер прекрасно понимает, кого она имеет в виду.

Сивер молчит несколько мгновений.

Сивер качает головой.

Бая поднимается на ноги одним рывком. Баю словно снова подхватывает ветер, оказавшийся вовсе не ветром, – Бая снова вспоминает, как дышать.

Бая думает: если Вран жил в этой безумной надежде все эти двенадцать лет, возможно, не удивительно, что он стал таким, каким стал. Бая прожила в ней всего несколько часов – и, кажется, уже сама начала сходить с ума.

— Остальные? – коротко спрашивает она.

— Пойдём, – отвечает Сивер. – Я убью его. Бая, я его убью. Я не позволю ему вернуться. Я не пущу его. Делай со мной что хочешь, но я его не пущу.

Сначала Бая думает, что Сивер говорит о Вране. Конечно, о Вране. О ком же ещё?

Сначала Бая думает, что всё-таки увидит его.

Бая думает об этом, стремительно поднимаясь за Сивером по земляным ступеням. Бая думает об этом, выходя наружу – и видя всех членов своего племени и дюжину членов племён других, тоже выскочивших из землянок. Старики и дети, старшие и их подопечные. Те, кто должен был сейчас находиться в лесу, – и те, кто, разумеется, поспешил покинуть его, как только узнал, кто пожаловал на Белые болота.

Пожаловавший – пожаловавшие? – стоит за границей. Бае приходится дойти до холма. Бае приходится преодолеть его земляные стены. Бае приходится сдерживать себя, насильно сдерживать себя, чтобы не сорваться на бег. Бая сама не знает, что чувствует: может, она ещё и не сошла с ума окончательно, но её бешено колотящееся сердце – точно да.