Книга Гарем на шагоходе. Том 11, страница 76 – Гриша Гремлинов, Тайто Магацу

— Да, сэр. Он был весьма… экспрессивен. Если позволите процитировать дословно, его первые слова после пробуждения были: «Где я, твою мать⁈ Какого хрена я привязан, как грёбаный баран на скотобойне⁈ ТВОЮ МАТЬ! ПОЧЕМУ ТАК ТРЯСЁТ! ААААААА! Отстегни меня немедленно, жестянка, я найду вашего рыкожопого штурмана и переломаю ему все пальцы! Сволочь!!! Да кто ему лицензию выдал?!!! ААААААААААА!!!!!!» Конец цитаты, сэр.

Я остановился посреди коридора и усмехнулся. Широко, искренне, почти с восхищением. Вот он, дух настоящего солдата. Не важно, на чьей ты стороне, но если ты выжил в такой мясорубке, первое, о чём ты думаешь — это как набить морду тому, кто, по-твоему, виноват в твоих злоключениях. Уважаю.

— Он в порядке, — констатировал я. — Что-нибудь ещё?

— Пару минут назад я решил предложить ему стандартный реабилитационный рацион, но он выразил желание получить «стакан вискаря» и «нормальную жратву, а не эту вашу питательную бурду для младенцев и беззубых старух», — всё так же невозмутимо доложил робот. — Я сообщил ему, что рацион и медикаменты назначаются исключительно медицинским персоналом. В ответ он предложил мне совершить противоестественный акт с ближайшим тостером. Я занёс его лексикон в базу данных для дальнейшего лингвистического анализа.

— Молодец, Робин. Продолжай наблюдение. И дай ему воды. А то от такой ругани в горле пересохнет. Конец связи.

Я убрал руку от коммуникатора, всё ещё усмехаясь. Настроение, как ни странно, улучшилось. Этот пленный буйный и злой, но живой. Это нормально. Это понятно. Гораздо хуже, когда они молчат.

Именно с этой мыслью я подошёл к каюте, где мы заперли двух флоксийцев. Дверь была заблокирована, рядом с ней на стене горел красный индикатор. Я приложил ладонь к панели. Замок щёлкнул, и створки с шипением разъехались.

Каюта была стандартной, спартанской, рассчитанной на двоих. Двухъярусная койка, небольшой стол, вмонтированный в стену, пара шкафчиков. И тусклое освещение, вырисовывающее фигуры двух пленников.

Они сидели на нижней койке, плечом к плечу. Пустые пищевые контейнеры и банки из-под пива валялись на полу. Видимо, после тряски ребята поленились их поднять и бросить обратно в урну. Да и по мордам было заметно, что ели и пили они без всякого удовольствия. Просто чтобы поддержать в себе жизнь.

Когда я вошёл, они вздрогнули и выпрямились, глядя на меня большими, печальными глазами. В них не было того животного ужаса, что в допросной. Теперь в них плескалась глухая, беспросветная тоска. Безнадёга.

— Всё в порядке? — спросил я штатно-вежливым голосом.

Тот, что был постарше, медленно кивнул.

— Да, господин Волк. Всё… в порядке.

— Последний бой вас, я смотрю, не сильно потрепал, — заметил я, окидывая их взглядом.

— Мы хорошо знаем протокол на случай боевых действий, — глухо ответил младший, не поднимая глаз. — Мы пристегнулись к постелям страховочными ремнями, как только была объявлена боевая тревога.

Он указал на ремни, вернувшиеся в специальные пазы. Профессионалы. Даже в плену, на борту вражеского шагохода, они следовали инструкциям. Отличные наёмники.

Я смотрел на их вытянутые, хмурые лица, на опущенные плечи, на то, как они старательно избегают моего взгляда. И отчётливо понимал. Они слышали грохот боя. Они чувствовали, как содрогается избушка от попаданий. Они пережили наш безумный полёт и ещё более безумное падение. И всё это время, пристёгнутые к койкам, они молились, чтобы мы проиграли.