Книга Мастерская Междумирья, страница 17 – Алёна Орион

Леандр замер посреди двора. Медленно, очень медленно повернулся ко мне. В его глазах было такое изумление, будто статуя Гипноса в храме вдруг сошла с постамента и пустилась в пляс вместе с пьяными сатирами.

— Это… ты? — выдохнул он.

Я немедленно превратился в самую обычную, глубоко безразличную ко всему птицу. Тщательно вычистил перо на крыле, посмотрел на облако и всем своим видом изобразил: «Мальчик, у тебя галлюцинации, сходи попей воды». Леандр не отводил взгляда. Он всматривался в меня так пристально, что я чуть не подавился собственным высокомерием. Мы так и застыли: он — с открытым ртом, я — с видом оскорбленного божества. Я даже специально склонил голову под таким углом, чтобы свет отражался в моем глазу максимально зловеще, но его это, кажется, только раззадорило.

Три дня я героически молчал. Это была пытка. На четвертый день Леандр пытался починить узел на мачте старой лодки. Он боролся с пеньковой веревкой четверть часа, совершая такие ошибки, что у меня начали чесаться когти. Мое терпение лопнуло с сухим треском.

«Левее! Тяни левее, дурень, а потом оборачивай дважды. Это называется морской узел, а не ритуальное самоповешение».

Леандр дернул влево. Узел лег идеально. Он долго смотрел на свои руки, а потом — на меня.

— Значит, правда, — прошептал он.

«Никакой правды», — отрезал я — «Просто у меня аллергия на чужую тупость».

Он засмеялся. Это был хороший звук. Чистый. Я почувствовал, как от этого смеха где-то глубоко под моими перьями разливается странное, забытое тепло, словно я наконец-то подставил затекшие крылья под первый луч солнца. Это было пугающе уютно.

Следующие несколько лет пролетели для меня как один затянувшийся полдень. Я привык к запаху их дома, к ворчанию его матери и к тому, что теперь мои мысли всегда находят адресата. Оказалось, что иметь кого-то, кто понимает твой сарказм без лишних слов — это опасная роскошь, к которой привыкаешь быстрее, чем к хорошему миндалю. Мы стали тенью друг друга, единым целым, которое не нуждалось в словах. Но у времени для смертных свои законы, и оно всегда требует плату за покой.

Мать умерла, когда ему исполнилось семнадцать.

Лихорадка была быстрой и беспощадной. Три дня — и дом опустел. Я видел, как уходили жрецы, и мне было всё равно, но когда погас свет в глазах этой женщины, я впервые почувствовал странную, зудящую пустоту под перьями. Это было мне чуждо. Мне не должно было быть дела до еще одной смертной жизни.

Я не умею утешать. Умирающие жрецы вызывали у меня только скуку, но стоять рядом с Леандром, чья душа превратилась в пепелище… это было больно даже мне. Я не знал, как облегчить его ношу, этому не учат в храмах.

И всё же я прилетал. Каждый день. Садился на край стола и просто молчал вместе с ним. Это противоречило всей моей циничной природе, но я сидел там, пока тени не становились длинными и холодными. В те дни я забыл про вкус миндаля и блеск ворованных ниток — всё это казалось мелким и несущественным перед лицом его тихой катастрофы. Я не мог вернуть ему мать, но я мог гарантировать, что в этой пустоте он не один.

Через неделю Леандр подал голос.

— Спасибо, что приходишь, — сказал он.

Я каркнул что-то неопределенное и сделал вид, что просто искал место, где меньше сквозняков. Но в глубине души я уже знал: это та самая отвратительная, липкая слабость, которую люди называют дружбой. Совершенно не планировал так влипать.