Книга Переиграть судьбу, страница 141 – Лана Лаврова

— Тут не просто сходство. Значит не видишь? — Вздыхает она и барабанит пальцами по столу. — Смотри на ее запястье. Только внимательно смотри.

И я смотрю. Запястье как запястье. Тонкое со множеством браслетов, некоторые из переплетённых цветных нитей и бусин. И шрам похожий на след от когтей.

— Где-то я видела похожий… — Память отказывается подбрасывать нужное воспоминание, как бы я ее ни напрягала.

Сира закатывает глаза и цокает языком. Чувствую себя как на экзамене, к которому не подготовилась.

С памятью, я смотрю, у тебя беда, — она открывает ящик стола и начинает рыться в лежащих там бумагах. — Сейчас подожди… Кажется нашла. — Кладёт на стол газетный листок годичной давности. Тогда они все пестрели снимками внезапно объявившейся дочери главы рода Э’Корс Шанны. — Смотри. Внимательно смотри.

И я смотрю. Не верю своим глазам, но обманывать они меня не могут.

Будь снимок другим, шрама было бы не заметно. Но его сделали в тот момент, когда она подняла руку в приветственном жесте, рукав немного сполз и оголил запястье. И шрам. Один в один, как у Каэри.

Не может быть одинакового шрама на одном и том же месте у двух разных людей. Эти же были идентичны. Я чуть глаза не сломала, пока их сличала.

Кровь бурлит в венах и бьет в виски. Грудь давит. А глаза щипит от подступающих слёз. За двадцать пять лет у меня не было ни одной истерики.

Под удивленным взглядом Сиры беру графин с полки и бокал. Стеклянное горлышко ударяется о его край, выплескиваясь мутной жидкостью до самых краев. Пью медленно, жадно делая каждый глоток. Горло горит, а в желудке с утра не видевшим и крошки настоящий пожар.

С громким звоном пустой бокал ударяется о столешницу. Упираюсь в нее ладонями, хватая ртом воздух под бешеный стук пульса в висках.

Боль течёт по венам раскалённой лавой. Она душит, держа за горло своей когтистой лапой.

И у этой боли лицо моей матери.

Той, чью смерть я оплакивала больше всех. Чьей улыбки мне не хватало, а прикосновение ее рук мне еще долго снилось.

А ее любовь была ложью. Все было ложью.

Внутри что-то ломается. Рвется наружу грозя выломать грудную клетку. И я сдаюсь.

Но не истерики с наматыванием соплей на дрожащие пальцы. Нет.

Боль вырывается из меня криком. Полным такой ярости, что дрожат стекла в окнах, звенят бокалы в баре, а из холла слышится топот ног и испуганные возгласы.

Дверь с грохотом ударяется о стену. На пороге замирает дворецкий, держа перед собой как меч пипидастр, а за его спиной толпятся горничные с лицами, полными ужаса.

— Фресса… — он оглядывает Сиру, потом переводит взгляд на меня, — фрессы у вас все в порядке? Мы слышали крик.

— Все хорошо, Матран, — успокаивающе говорит Сира и горничные синхронно выдыхают, — нет причин для беспокойства. Просто нервы перед балом не выдерживают. А крик хороший способ сбросить напряжение.

После ее слов дворецкий и горничные косятся на меня с опаской. Видимо, думают, что я могу учудить, если у меня совсем сдадут нервы.

Подруга после их ухода подводит меня к окну подышать свежим воздухом. Он немного отрезвляет.

— Ты должна рассказать всё Даэлю. — Говорит она, поглаживая меня по спине. — Он должен знать, кто рядом с ним.

— Нет! — Отвечаю резко и ловлю ее непонимающий взгляд. И, предвосхищая ее вопрос, продолжаю: — Всё должно идти своим чередом, так как наметили они. Пусть думают что им все удаётся и никто не знает о их планах так проще будет подобраться к ним. Я и так внесла слишком много изменений. В том отрезке времени я не застала четвертого жертвоприношения, а в этот раз была в первых рядах.