Книга Смотреть нельзя трогать, страница 11 – Вик Арис

— Марк Германович, я сейчас пытаюсь понять, вы правда такой способный или просто очень хорошо умеете производить впечатление.

— Вам честно ответить?

— Нет, соврите. Мне иногда полезно слышать красивую ложь.

Он улыбнулся, но в этот раз мягче.

— Я правда в этом разбираюсь. С детства наслушался разговоров о маршрутах, сезонности и клиентах, которые платят за возможность почувствовать себя единственными людьми на планете. Это прилипает.

— Похвально. Но не расслабляйтесь. Одна удачная аналитика не делает из вас незаменимого человека.

— Я и не собираюсь быть незаменимым. Пока.

Вот это «пока» повисло между нами как что-то совершенно лишнее, но отчего-то ощутимое. Я опустила взгляд в бумаги, лишь бы не смотреть на то, как он на смотрит меня.

— Ладно, — сказала я. — Идея с возрастным сегментом хорошая. По дальнему Востоку тоже. Доработайте цифры по маржинальности и подумайте, как упаковать это без чрезмерного пафоса. Мы продаем не чувство собственной божественности, а дорогой качественный опыт.

— Хотя некоторые клиенты уверены, что покупают именно божественность.

— К сожалению, да.

Он поднялся, собирая бумаги, и тут случилось то, что, если бы мне кто-то пересказал со стороны, я бы назвала не сценой, а дурной женской физиологией.

Я протянула ему папку, он взял ее, наши пальцы соприкоснулись — всего на секунду, случайно, даже не ладонь к ладони, а кожа к коже по краю картонного корешка.

Меня словно ударило током.

Реально! Резко так, с каким-то мгновенным жаром, который пролетел от кончиков пальцев куда-то вверх, в запястье, по плечу, по шее, и я едва не отдернула руку как школьница, впервые перепутавшая романтику с электричеством. В груди что-то странно ухнуло, будто сердце на секунду сбилось с ритма, а потом ударило сильнее.

Я подняла глаза.

Он замер.

Вот это было, пожалуй, самым неприятным. Не моя собственная нелепая реакция — мало ли, бывает, организм иногда живет своей, глубоко аморальной жизнью. А его лицо. Марк замер так, как замирают люди, которым внезапно прилетело чем-то очень твердым в солнечное сплетение. Глаза у него стали темнее, дыхание чуть заметно изменилось, а пальцы на папке сжались крепче.

Это длилось долю секунды.

— Все в порядке? — спросила я раньше, чем успела подумать, какого черта вообще задаю этот вопрос.

— Более чем, — ответил он тихо.

Именно тихо. Без привычной легкости. Без улыбки. А так, что у меня вдоль позвоночника снова прошел тот странный холодок, который был еще вчера.

— Отлично, — сказала слишком резко. — Тогда вернитесь к цифрам.

Он секунду просто смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое… почти дикое. Как будто мир вокруг внезапно стал ему не особенно интересен, кроме одной конкретной точки в пространстве. Меня это разозлило мгновенно и очень кстати.

— Марк Германович.

Он вздрогнул, будто возвращаясь откуда-то издалека.

— Да.

— Работать!

— Уже.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно опустилась обратно в кресло и потерла пальцы друг о друга, будто пыталась стереть с них эту странную вспышку. Нервная система, конечно, большая шутница. Пять часов сна в сутки, много кофеина, мало терпения — и вот тебе, Варя, пожалуйста, организм решил поучаствовать в рабочем процессе.

Я смотрела на таблицы перед собой, а вместо цифр почему-то видела другой кабинет. Старый, еще на втором этаже, где когда-то сидела девятнадцатилетняя я. Чуть полнее, чем хотелось тогда, гораздо менее уверенная, чем сейчас, но уже с тем самым злым упрямством, которое не позволяло исчезнуть, когда кто-то делал вид, будто тебя можно не замечать. Тогда мужчины в офисе делились на две простые категории. Первые снисходительно называли меня девочкой и просили «улыбнуться клиенту помягче». Вторые смотрели с тем видом, с каким оценивают удобную женщину: старательную, неглупую, не слишком юную, уже с формами — про такую можно и пошутить лишнее, и после корпоратива задержать в разговоре у лифта, и сделать вид, что комплимент про фигуру — это вообще-то про поддержку командного духа.