Онлайн книга «Беседы палача и сильги»
|
Сняв верхнюю пыльную одежду, омыв руки и ноги, с нарочито громкими плеском и фырканьем умывшись, я заглянул в небольшую конюшню и убедился, что все три лошади уже расседланы и неспешно хрумкают овсом. Шевеля пальцами в просторных гостевых тапочках на деревянной громкой подошве — ни к чему таить шаг в чужом доме — я сделал еще одну нарочитую задержку, не спеша покидать конюшню и глядя как один из внуков Часира занимается чисткой лошадей. Никого оскорбить этим я не боялся. Напротив. Что я за мужчина, если позволяю себе небрежность по отношению к своей женщине, детям, коню и оружию? У мужчины все важное должно быть под неусыпным приглядом. А вот на наши сложенные в углу и прикрытые попонами седельные сумки я не взглянул ни разу. Великий грех явиться к кому-нибудь в гости, и при этом трястись за свои пожитки, оскорбляя тем самым хозяина дома и домочадцев. Брось все в угол и забудь! Заберешь перед тем, как покинуть приютивший тебя дом — и заберешь в целости и сохранности. Вернувшись к старому просторному топчану, я коротко поклонился трепещущему красноватому огоньку масляного светильника, что теплился в глубокой стенной нише. Это еще от старых и ныне забытых богов. Замогильный светоч, что служит путеводным огоньком для душ умерших, что могут захотеть навестить еще живых родичей. Присоединившись наконец к восседающему на топчане Часиру, что из-за своего носа с горбинкой, черных бровей и холодно поблескивающего взгляда темных глаз походил на старого орла, первым делом я принял из его все еще твердых рук пиалу чуть остывшего чая и неспешно выпил ее до дна. Еще один обычай и еще одно мастерство подать первую пиалу чая так, чтобы его можно было выпить мелкими глотками, но при этом не обварить рот. Не прикоснуться к первой чашке и не допить ее до конца — оскорбление дома, что дал тебе приют. И еще хорошо, что здешние жители снисходительно относятся к долинным неучам и всегда готовы пояснить в чем состоял их обычно непростительный промах. Часир молчал. И зная, что за этим молчанием скрывается огромное нетерпение, я тихо заговорил, начав пересказ с моего последнего дня в Элибуре, когда в трактир вошла зеленоглазая сильга с вплетенными в волосы красными нитями… На повествование у меня ушло немало времени — я старался не упустить каждую мелочь. И я знал, что если ошибусь, меня будет кому поправить — Анутта с остальными женщинами находилась совсем рядом, скрытая невысокой красивой стеной женской половины двора. Небольшие искусно замаскированные отверстия в уставленной горшками с цветущими растениями стене позволяли женщинам услышать каждое слово, оставаясь при этом невидимыми. Но в первую очередь я говорил для самого Часира — он, гордый и чтящий священные традиции человек, растил своих сыновей так, как некогда воспитывали его самого. Почтение к предкам, уважение старших, любовь и трепетное оберегание младших. И тут такое… убить собственную дочь… Мои вполне обоснованные сомнения в здравомыслии приговоренного помогли обелить имя рода, вот только это никак не пояснило причину произошедшего. Бывает ли вообще такое? Чтобы любящий отец вдруг задушил собственного ребенка? И ведь до этого не было никаких признаков — я знал это от самого Часира, что в мельчайших подробностях перебрал последние дни жизни сына и внучки и потому мог с уверенностью утверждать — не было ничего даже отдаленно странного в те дни. Все как всегда. Все как положено. Кроме последних двух дней — в это время старый Часир отсутствовал, отправившись на дальние склоны, чтобы проведать друга-пастуха и провести время на бодрящих кровь альпийских лугах. Пожалуй, он бы задержался еще на один денек, но тут примчался верховой гонец, что не сразу осмелился поведать уважаемому всеми Часиру страшную весть… |