Онлайн книга «Беседы палача и сильги»
|
— А кем? — Не палачами — повторил я — Запиши. — Уже записала… не похож ты на палача. — Как раз на палача я и похож — успокоившись, улыбнулся я — Пойми, госпожа Анутта… мы не ради денег и не ради убийств становимся палачами. Мы лишь не хотим чтобы по мирным землям шагали изуродованные и озлобленные приговоренные отмеченные Четырьмя Ранами. — Правый глаз, нос, правое ухо и правая ладонь. — Да… — Не знаю зачем, но я дважды записала это в свои хроники… — Четыре Раны — великая глупость! — отрезал я — Великая ошибка, что привела ко множеству смертей и страданий! — Страданий приговоренных? — Нет! К страданиям их жертв! Негоже, когда изуродованным страшными метинами людям отрезают пути к отступлению! Изгнанные, они не могут уйти в далекие края и начать жить заново… — Жизнь с чистого листа… — Верно. За палаческую жизнь мне приходилось встречать немало невольных убийц, что бежали, не дожидаясь суда. И многие начали жизнь новую, правильную. Многие встретили безоблачную долгую старость, что была омрачена лишь уже усталым страхом пред неизбежной огненной бездной Раффадулла… — Разве они заслужили столь счастливую жизнь? — Не знаю. Не берусь судить. Но разве не лучше прожить так, чем изуродованным чудовищем бродить в лесу у дорог и охотиться на одиноких путников? — Да уж… Вздохнув, я опять пожал плечами и повернул лицо к подошедшему Часиру. Тот, старательно скрывая усталость дряхлеющего тела, бросил одеяло передо мной и уселся. — Скоро будет горячий чай… — Великое дело — признался я, массируя лоб. — Чай особый. Он снимет усталость и головную боль. В нем редкие травы, что произрастают лишь здесь — на горных лугах Трорна. Еще в нем будет совсем немного меда и горной крови. Сильга округлила глаза: — Горной крови?! Снисходительно улыбнувшись, старый Часир заверил: — Будет крепко и сладко. Дальше он мог и не продолжать — при одном только слове «сладко» сильга на мгновение зажмурилась, после чего на разгорающийся костер смотрела уже не настороженно, а скорее ожидающе и с какой-то детской наивной радостью. Приняв приход Часира как знак к его готовности продолжать беседу, я вытащил из-за голенища сапога небольшой нож, вынул его из ножен и занялся перемоткой кожаной оплетки на его рукояти. Разговор между делом. Так здесь принято задавать возможно неприятные вопросы. Занимаясь чем-то еще, не глядя на собеседника, ты как бы даешь понять, что можно и не отвечать, если твои вопросы слишком уж неприятны или нежелательны. Ну а коли ты смотришь собеседнику в глаза и задавая вопрос ничем более не занимаешься, то разговор серьезен и ответить придется, если не собираешься нанести оскорбление. Так заведено у горцев. И мне такое по душе. Не стоит без нужды загонять кого-то в угол — словами или Четырьмя Ранами. Я размотал часть оплетки, чуть расправил кожаную ленту и лишь затем спросил терпеливо ждущего старика: — Может ты слышал что-нибудь о том, кто ждет моего прибытия в тюрьме Сноувэрга? После небольшого промедления старый Часир медленно кивнул: — Слышал. Как и каждый горец. Но не мне говорить о нем, Рург. Не по моему уму и чину такая беседа. — Вот как… — я не сдержал удивления. Это уже странно. И может даже нехорошо. Старый Часир не из знатных, но насколько мне известно своей родовитостью он может поспорить с очень многими. Встречались в его роду и те, кого ныне величают легендарными воинами. Среди горцев это многое значит. И сам Часир, что опять же мне известно из надежного источника — стражи здешние проболтались — многими почитается как человек сдержанный, мудрый и всегда могущий дать взвешенный совет, за коим к нему частенько обращались. Еще он выступал судией в чужих спорах — горцы предпочитали решать все тихо и редко доводили дело до городского суда. Вдобавок ко всему прочему он изредка ручался за того или иного знакомца в делах денежных — и его поручительству всегда доверяли. |