Книга Красный галстук, черный лес, страница 82 – Валерий Шарапов

И вдруг эта пестрая, шумная карусель внезапно прекратилась, словно по мановению волшебной палочки.

Сначала замолчали те, кто был у задней калитки. Потом тишина волной покатилась по аллеям, захлестывая отряд за отрядом, пока не накрыла весь лагерь. Мяч упал в траву и покатился, никем не остановленный. Песня оборвалась на полуслове.

Из леса, со стороны «проклятой» тропы, выходила женщина.

Врач Ирина Ковалык.

Она шла медленно, с трудом переставляя исцарапанные ноги в сбитых туфлях. Платье ее было измято, в репьях и пятнах грязи, волосы свисали тонкими прядями. Но никто не обратил внимания на ее вид.

Все смотрели на то, что она несла.

На ее руках лежал мальчик. Худенький, бледный до синевы, с заострившимися чертами лица. Голова с белесым «ежиком» запрокинулась назад. Его длинные тонкие ноги безвольно свисали, одна сандалия была потеряна.

Это был Ванька Костюк. Третий пропавший.

Ирина шла через плац, как Мадонна с младенцем, сошедшая с закопченной иконы. В ее глазах была такая усталость и такая святая отрешенность, что никто не пытался подойти к ней с расспросами. Пионеры расступались, провожая врача широкими от изумления глазами.

— Живой… — пробежал по толпе шепот. — Ванюха…

Из административного корпуса выбежал директор Шевчук, на ходу застегивая пиджак. За ним семенил Тодеренчук, нервно поправляя галстук и фуражку. Они замерли у крыльца, не зная, что делать — радоваться или пугаться.

Навстречу Ирине уже бежали медсестры и санитарки из санчасти. Они подхватили мальчика, который был легким, как пушинка.

— Осторожно… — голос Ирины был сухим, ломким, едва слышным. — У него пневмония. Кризис прошел, но он еще очень слаб. Сделайте метициллин, внутримышечно, восемь кубиков. Через три часа повторите. И банки… банки поставьте…

Она на секунду коснулась лба мальчика.

— И покормите… Куриным бульоном. Или чем-нибудь вкусненьким. Он так соскучился…

Ваньку унесли в санчасть, как драгоценный трофей, выигранный у самой смерти. Ирина осталась одна посреди плаца. Силы оставили ее. Она покачнулась и тяжело опустилась на ближайшую скамейку, уронив руки на колени. Ее взгляд скользил по лицам вожатых, по группе мужчин у штаба. Она искала. Искала того единственного, из-за которого все это и затевалось. Того, кто должен был встретить ее первым.

— Никифор… — беззвучно шевельнулись ее губы, и взгляд пошел по лицам по третьему кругу.

Толпа молчала. Все понимали, кого она ищет. И все знали то, чего не знала она. Эта страшная тайна повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча.

Поодаль, в тени акации, стояли директор и участковый. Они негромко, ожесточенно шептались, толкая друг друга локтями. Никто из них не хотел брать на себя миссию палача надежды. Никто не хотел подойти к этой измученной женщине и сказать ей, что человека, которого она искала, больше нет.

Правда жизни в этот солнечный день казалась особенно горькой и несправедливой. Тоска, тяжелая и беспросветная, повисла над лагерем, напоминая, что даже за спасение невинных судьба иногда требует страшную плату.

Львов залило дождем. Только это был не летний, грибной ливень, а нудная, холодная, по-настоящему осенняя морось, от которой уличная брусчатка блестела, как мокрая змеиная кожа. Трамваи с визгом поворачивали за угол, зонты плыли по тротуарам черными куполами.