Книга Красный галстук, черный лес, страница 91 – Валерий Шарапов

— И последнее, — сказал Туманский, когда они остановились на перекрестке, ожидая зеленого сигнала. — Мне сегодня звонили из следственного комитета.

Илья и Валя посмотрели на начальника с плохо скрытой тревогой.

— Сказали, оригиналы фото и письмо сдать им. В спецхран. Поблагодарили за блестящую работу, за мужество и профессионализм. Бла-бла-бла… Ордена, может, не дадут, но премии выпишут.

Он усмехнулся, глядя на мокрый асфальт.

— Лыткив на очень хорошем счету в ЦК. Крепкий хозяйственник, верный ленинец. Там решили: он, конечно, перегнул палку, панику развел. Испугался за себя, за карьеру, повелся как мальчишка на поводу у шантажиста. Но в Москве умные люди сидят. Говорят, это все нервы. Генетический страх.

Максим остановился посреди лужи, повернулся к своим сотрудникам. В свете фонаря его лицо казалось усталым и старым.

— Но ведь у нас сын за отца не отвечает? Так ведь, мои белые зайчики?

Он смотрел на товарищей, ожидая ответа. Дождь барабанил по куполу зонта, отсчитывая секунды молчания.

Валя поправила ремень сумочки на плече. Ее взгляд стал жестким и пронзительным, как медицинский скальпель.

— Ответ зайчиков такой, Максим Николаевич, — тихо сказала она. — Генетика решает многое. И страх — он никуда не денется. Он в нем навсегда. Как группа крови. То, что он сын того, кто вешал наших дедов, — это в нем зашито намертво.

Она посмотрела на темнеющий вдали шпиль костела.

— Просто сейчас этот зверь притаился. Сидит внутри, в темноте, и молчит. А тело живет своей номенклатурной жизнью. Руки машут с трибуны, горло выкрикивает «Слава КПСС», глаза читают постановления Пленумов. Но маленький мальчик Олесь в кепке с трезубцем никуда не исчез. Он сидит внутри секретаря обкома и ждет.

— Чего ждет? — спросил Илья.

— Своего часа, — ответила Валя. — Когда можно будет снять маску.

Туманский помолчал, затем вздохнул и пожал плечами.

— Возможно, ты и права, Валюша. История — дама цикличная. Она умеет ждать.

Они прошли еще квартал. У старинного здания с вывеской «Готель» Максим остановился.

— Ну, вот и все. Илья, твоя гостиница. Отсыпайся. Завтра поезд, солнце, море. А нам с Валей — на трамвай, до вокзала. Москва слезам не верит, но ждать не любит.

Илья шагнул к Вале.

Вокруг шумел город, спешили прохожие, но для них этот мир исчез. Остались только двое на мокрой мостовой. Он осторожно, боясь причинить самому себе боль резким движением, обнял ее.

— Я приеду, — прошептал он ей в висок. — Через двадцать четыре дня. Сразу к тебе.

Валя подняла лицо. На ее щеках смешались капли дождя и слезы.

— Я буду ждать, — она коснулась губами его щеки. — Мы будем ждать. Вместе с Димкой. Ты только лечись, слышишь? Не геройствуй там.

— Обещаю.

— Ну все, все, Ромео и Джульетта, — ворчливо поторопил Туманский, отводя глаза. — Трамвай идет. Опоздаем.

Илья неохотно разжал объятия. Валя отступила под зонт к Максиму.

Желтый, худой вагон медленно подполз к остановке, распахнул двери, приглашая в тепло и свет. Они вошли. Двери закрылись с мягким шипением.

Илья стоял на тротуаре под теплым дождем и смотрел. За запотевшим стеклом уходящего трамвая он видел лицо Вали. Она прижала ладонь к стеклу. И он, повинуясь порыву, поднял свою руку, словно приложил ее к воздуху, повторяя этот жест.

Трамвай, громыхая на стыках, увозил ее сквозь серую пелену дождя, в туманное будущее, в другую жизнь. Но Илья точно знал: этот маршрут не в один конец. Это только начало пути, который они обязательно пройдут вместе.

Фонари расплывались в лужах золотыми пятнами, и где-то высоко, над низкими тучами, уже пробивался тонкий, невидимый пока луч надежды.